Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Ну, как тебе служба, Гай?

— Прекрасно. Все было прекрасно.

— Понравилась молитва?

— Да, замечательная.

— Не веришь в молитвы, а, Гай?

— Смотря по обстоятельствам.

— Что ты имеешь в виду?

— Зависит от того, за что молишься.

Треливен сначала прищурил, а потом широко открыл глаза и внимательно посмотрел на Гая в полумраке церкви. Он было заговорил, но Гай молча прошел мимо него и оказался на церковном дворе, который был уже пуст. Он стал спускаться с холма, а священник провожал его взглядом, обиженно поджав губы.

— Она уезжает! Сейчас подойдет поезд. Она только что позвонила мне со станции, чтобы попрощаться. Я на заводе… машина дома… я пришел пешком…

— Я сейчас, Сэм! — Гай быстро повесил трубку, схватил пальто и бросился к машине. За милю до железнодорожной станции он услышал, как паровоз на повороте дал свисток, и понял, что поезд уже ушел. Он чертыхнулся, свернул на шоссе и проехал тринадцать миль до Фалмаута на предельной скорости.

Когда он подъехал к станции в Фалмауте, разгружали почтовый вагон. Старый паровоз шипел, выпуская в сумерки пар и угольную пыль, и свет в вагонах уже горел, хотя еще не стемнело. Он побежал по платформе, крикнул кондуктору, чтобы тот немного задержал отправление и поднялся в последний вагон. Он двинулся вперед, поворачивая голову из стороны в сторону, пока, наконец, в четвертом вагоне от хвоста не увидел знакомый узел волос, смоляно-черный в тусклом свете желтых светильников.

Мар медленно подняла глаза. Лицо ее было безжизненно. Казалось, она совершенно не удивилась и вообще была уже не способна испытывать какие-либо эмоции. Она сказала:

— Почему ты не оставишь меня в покое?

— Куда ты едешь?

— Никуда. Просто катаюсь.

— Чтобы убить себя — и не только себя. — Он снял с вешалки у нее над головой сумку. — Пойдем, — сказал он и зашагал по проходу. Он знал, что она идет следом, — сзади слышался стук ее каблучков. Но он не оглянулся, пока не подошел к машине и не поставил на заднее сиденье ее саквояж рядом со своим черным чемоданчиком. Потом он открыл дверцу и помог ей сесть. На Мар был коричневый шерстяной жакет. Тяжело опустившись на сиденье, она с обреченным видом смотрела на тяжело набирающий ход поезд, пока он, наконец, не покатился плавно и не исчез за поворотом.

Гай развернул машину и поехал в сторону Ист-Нортона. Мар смотрела через лобовое стекло на дорогу. Он наблюдал за ней в зеркало. Когда они проезжали клюквенное болото, он сказал:

— Их делают искусственно, наполняя топь или пруд песком. Потом роют траншеи, возводят плотины и поворачивают ручей, чтобы затопить болото.

— Вот как…

— Да, а вот эти домики по краю — для пернатых. Знаешь, для чего они? Заманивать птиц, чтобы они ловили бы насекомых.

Мар кивала, рассеянно глядя на густые заросли желтых клюквенников вдоль болота. Было холодно, и хотя сезон сбора уже закончился, несколько португальцев в ярких одеждах ползали по грязным бороздам, собирая последние ягоды специальными совками, и руки их были в грязи, как в перчатках.

— Хлопок, — пробормотала она немного погодя. — На жарком юге — негры и хлопок, на севере — португальцы и клюква.

— Когда-то на сбор клюквы выходили всем миром. Пока португальцы не открыли для себя эти места.

— Именно в этом и заключается разница между нами. Видишь ли, у нас на юге не было общественной работы, так таковой. Помощников всегда хватало. — Она замолчала. Через некоторое время они въехали в город, и Гай остановил машину перед старой гостиницей с названием «Линкольн», выведенным черными буквами на прикрепленной над крыльцом поблекшей вывеске.

— Я возьму тебе что-нибудь выпить, — сказал он. — И закажу обед. — Он придерживал ее за локоть, пока они шли по дорожке, потом пропустил вперед, и они поднялись по деревянным ступенькам в безвкусно оформленный бар. Они сидели за столиком друг против друга в той же кабинке, что и в прошлый раз, тогда лето уже было на исходе, но о зиме еще ничего не напоминало. Он заказал два мартини, подождал, пока уйдет Бетси, и чокнулся с Мар. «За твоего ребенка», — сказал он, думая о том, с какой неохотой он пил тогда с ней пиво, и о том, что это первое мартини с тех пор, как они заезжали в китайский ресторан по дороге из Бостона, и о том, что он не сказал: «За нашего ребенка», потому что, несмотря на свой истерзанный дух, она, тем не менее, взяла на себя всю ответственность за случившееся. От него она ничего не ждала, кроме понимания.