Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Да?

— Да… На этом съезде. Ты, наверное, спрашивал там… слушал доклады.

— Да, конечно.

— Узнал что-нибудь о болезни Лэрри?

— Да, я говорил с доктором Пастеном.

— И он сказал тебе, а ты — Маргрет, только мне вы ничего не говорите.

— Пастен сказал… он сказал, что во многих случаях болезнь можно приостановить.

— Приостановить?

— Именно так он и сказал.

— Ты приостанавливаешь?

— Я делаю все возможное, Сэм. И ты знаешь это. Большего никто бы не смог сделать.

— Остается только молиться, — сказал Сэм.

— Да, Сэм… Молиться.

— Да… Молиться — это мысль. Кстати, ты уже лет двадцать не ходишь в церковь.

Гай не ответил. Он отвернулся, потом снова взглянул на Сэма.

— Ты неважно выглядишь, Сэм. Если хочешь, я дам тебе успокоительное на несколько дней.

— Мне не нужны никакие таблетки. Если кто в них и нуждается, так это Маргрет. С тех пор, как она вернулась из Нью-Хавена… Что-то происходит… Что-то странное… — Он нетвердой походкой направился к двери, потом остановился и добавил:

— Ну, что ж, давайте помолимся. И весь этот проклятый город пусть помолится с нами. Я поговорю с Джоном Треливеном, всю церковь подниму на ноги. В следующее воскресенье — пусть отслужат большой молебен. — Он иронично засмеялся. — Ты, конечно, тоже придешь?

— Сэм…

— А почему бы тебе не прийти, в самом деле? Мне прекрасно известно, что католикам не положено посещать другие церкви. Но ведь ты не настоящий католик, да и вообще, насколько я понимаю, неверующий, так что вполне можешь там присутствовать.

— Я приду, — сказал Гай и отошел от Сэма, взял свой черный чемоданчик, надел шляпу и плащ.

— Ты в больницу?

— Да.

— Увидишь там Маргрет, скажи ей насчет следующего воскресенья.

— Хорошо.

— Ну… — Сэм наблюдал, как Гай застегивает плащ. Опять у него было это странное, жутковатое предчувствие. Но чего? Он вышел, сел в свою машину и поехал вниз по дороге, мимо ресторана Пата. Шеффер-пьяница все еще торчал там. Сэм вспомнил, что выпроводил миссис О’Хара из дома на несколько дней, значит, обед его дома не ждет. И он решил поесть чего-нибудь рыбного у Пата. А может, и выпить рюмку-другую, поскольку новую жизнь он собирался начать только с завтрашнего дня.

Между кроватью и дверью стояла белая ширма. В комнате было темно. Не включая свет, она опустилась у кровати на колени и прижалась лицом к белой простыне. Взяла его когтеобразную руку и стала целовать костлявые пальцы. Потом зашептала быстро, смятенно, хотя он был без сознания и не мог ее слышать. Но все же это было лучше, чем молчание. Впрочем, если бы он слышал, у нее не хватило бы смелости… это было бы даже неразумно… более того, она не имела бы права говорить эти слова.

— …Это было совсем непохоже на нашу с тобой любовь, дорогой. Я боролась с собой, но все было напрасно. Это случилось всего два раза, и оба раза я ничего не могла поделать, понимаешь? Если бы я только была в состоянии справиться с собой!

Но это все-таки произошло — прошу тебя, дорогой, умоляю! Я не брошу тебя. И в мыслях никогда не было этого. И то, что я сделала, — это грех, но ведь мы уже не можем любить друг друга, как раньше, а я так хотела тебя тогда, — но все было совсем не так, как с тобой, дорогой мой… совсем не так… Давно-давно, помнишь, дорогой, мы забывали обо всем на свете и лежали часами, слушая музыку и касаясь друг друга, и это была любовь, понимаешь, настоящая любовь, а то, что произошло, длилось минуту, и все было не так, как с тобой. Пожалуйста, прости меня, дорогой, прости, умоляю… умоляю.

Она плакала, уткнувшись в белые простыни. Рука его была мокрой от слез. Она бережно провела по ней своим носовым платком, потом насухо вытерла глаза, поднялась с колен и посмотрела на его освещенное луной лицо. И вспомнила прошлое, когда луна так же освещала его лицо, а она лежала с открытыми глазами и осторожно касалась пальцем его щеки, носа, губ, и он улыбался сонно и, еще не проснувшись, обнимал ее. Мар смотрела на Лэрри и вспоминала неразделимое единство душ, которым были отмечены те невозвратные дни.

— Спокойной ночи… спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи. — Она поцеловала обтянутое кожей лицо и направилась к выходу.

В дверях молча стояла Фрэн Уолкер.

Она откашлялась:

— Время укола.

— Да, да…

— Пришел доктор Монфорд и сказал, что надо немедленно сделать укол. — Фрэн, казалось, была в замешательстве. Помолчав, она спросила: — Как вы себя чувствуете, миссис Макфай?

— Все в порядке. — Мар вышла в коридор, устало прислонилась к дверному косяку. Из комнаты в глубине коридора донесся недовольный голос: «Ах, замолчи, пожалуйста!»