Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

«Эта старая, как мир, ревность». Фраза застряла у него в мозгу. В шесть часов он уже только о ней и думал. В шесть тридцать он съел жареных моллюсков в винном соусе, с жирными потрошками по-французски, вялыми листиками салата и раскисшим ломтиком помидора, и посетовал на то, что здесь с каждым разом кормят все хуже. Он приходил сюда дважды в день, а теперь официально заявляет, что, начиная с завтрашнего дня, будет питаться в гостинице «Линкольн».

— Денег не хватит, — сказал Пат.

— Вздор! — ответил Берт. «Эта старая, как мир, ревность».

Рядом с ним сел Чет Белкнап и забормотал что-то насчет двери своей станции. Надо бы сменить петли, поставить новый замок. А то дети безобразничают. Сломали дверь, и в ангаре всю ночь гулял ветер.

— Поймай ты мне этих чертенят, — сказал он Ларсону Уитту.

— Это ведь твоя станция.

— Шериф ты или нет?

— Ладно, я займусь этим, — сказал Ларсон.

«Эта старая, как мир, ревность». Берт выпил еще одну кружку пива, потом подошел к настенному телефону и позвонил Фрэн. Ответила Ида Приммер. Она сказала, что Фрэн принимает душ.

— Скажи ей, что я хочу с ней поговорить.

— Она в душе.

— Да хоть в сортире!

Ида негодующе ахнула и попросила минутку подождать. Потом он услышал голос Фрэн, тихий и успокаивающий:

— Прости, Берт, прости меня, пожалуйста, но сегодня я не смогу, встретимся на следующей неделе, как обычно. Обещаю тебе. На следующей неделе.

— А почему не сегодня?

— Прошу тебя, Берт…

— Я хочу знать, почему не сегодня.

В голосе Фрэн послышались слезы.

— На следующей неделе, Берт… Обещаю… На следующей неделе… — В трубке щелкнуло.

Берт взял еще две кружки пива. Он не был пьян, но все в нем клокотало от бешенства, он, как сумасшедший, ревновал Фрэн. Гай Монфорд. Уж такой всегда приятный, ну прямо любимец публики. Все обожают старину Гая Монфорда. Отличный парень… хороший человек. Гай… может быть, спит с Фрэн, а то и вообще с каждой второй медсестрой в больнице. Он не обвинял его, просто тайно завидовал. Но Фрэн принадлежала ему, Берту…

Он выругался вслух. Ларсон уставился на него.

— Что случилось, Берт?

— Ничего.

— Поссорился с Фрэн?

— Нет, я не ссорился с Фрэн. — Компания рыбаков засмеялась, вошел Билл Уоттс и сказал:

— Вы говорите о Фрэн? Я только что видел ее. Буквально десять секунд назад.

— Да? — сказал Берт. — Где?

— Шла в темноте вниз по улице. Я увидел ее лицо в свете фонаря. Посмотрел в зеркало заднего обзора — приобрел себе двойное зеркало на новый грузовик. Знаете, повернешь его немного и уже фары задней машины не слепят.

— Где? — снова спросил Берт.

— Я, конечно, не слишком хорошо ее видел. Но то, что она нырнула в редакцию «Кроникл», могу сказать с уверенностью.

Ларсон ухмыльнулся:

— Пошла сообщить Паркеру какую-нибудь гадость про тебя. А, Берт?

Все засмеялись.

А Берт сказал:

— Да, верно. Видите ли, Паркер пишет статью о несчастных случаях и правилах безопасности, а у нее есть кое-какие факты. Например, она выезжала на пожар в «Робинз нест»… — Он замолчал и снова принялся за пиво. Медленно тянул его, размышляя, что это могло значить. Наконец, он расплатился и попрощался: — До свидания, Пат… Ларсон… Чет… Билл… — И вышел из ресторана.

На улице было темно. Желтые фонари отбрасывали огромные тени на фасады магазинов. С залива дул пронизывающий холодный ветер. Ветер трепал кудрявые волосы Берта, и он подумал, что неплохо бы следующим летом сделать короткую стрижку типа «ежик». Как у Гая Монфорда.

Окна редакции «Кроникл» были темны. Только через ставни чердака пробивался свет. Берт дернул дверь. Заперто. Он медленно обошел вокруг здания, проверяя каждое окно. Все они были закрыты изнутри. Одно, правда, оказалось разбитым и затянутым черной бумагой. Он разрезал бумагу кусочком битого стекла, аккуратно сделал дыру, достаточно большую, чтобы в нее можно было пролезть. Внутри он долго стоял не двигаясь, привыкая к темноте.

Лестница на чердак была почти рядом. Он осторожно двинулся к ней, наткнулся на груду засаленных тряпок, беззвучно чертыхнулся, остановился, прислушался. Сверху не доносилось ни звука. Ни слова, ни шороха. Ничего. Он медленно подошел к лестнице, ухватился за нее обеими руками и стал осторожно подниматься на коленях, чтобы меньше шуметь. Дверь на чердак была закрыта, но не заперта. Она была тяжелой и открывалась одним сильным толчком. Но он поднимал ее медленно. Рукам было больно. Мощные плечи дрожали от напряжения. Наконец, дверь стала поддаваться, и глазам его открылась такая сцена, что он перестал чувствовать тяжесть. Поднялся с колен и уставился на лампочку без абажура, свисающую с затянутого паутиной потолка, и сидящую в позе фотомодели голую Фрэн на старом армейском одеяле.