Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Дважды он нарушал данный себе обет. В первый раз это случилось, когда ему было пятнадцать лет, случилось как-то само собой в слякотный зимний день, когда Джоани демонстрировала перед ним свое вечернее платье. Второй раз он уступил пороку в жаркую летнюю ночь, когда ему уже исполнилось шестнадцать. Он пригласил Джоани искупаться при луне. Он уговорил ее войти в воду голой. Они немного поплавали, держась друг от друга на расстоянии, он болтал без умолку, сыпал шуточками и смеялся, чтобы она ни о чем не догадалась. И только на берегу, в машине отца, когда они уже одевались, он дотронулся до нее, как будто невзначай, а потом стал целовать, сильно прижав к своему обнаженному телу. Джоани шел пятнадцатый год, она уже оформилась как женщина, и тело у нее было холодным от воды и покрыто гусиной кожей. Рот у нее был влажным, она игриво сопротивлялась, смеялась и называла его глупым, пока он, наконец, не оставил ее и не пошел одеваться за машину. По дороге домой она все время болтала. А он не произнес ни слова, потому что знал, что в следующий раз он на этом не остановится. И новый, тяжкий грех уже никогда не будет прощен — ни ею, ни им самим, но Богом.

Следующего раза не было. Берт закончил в Белмонте среднюю школу и уехал учиться в Бостонский университет, где стал президентом дискуссионного клуба и защитником университетской футбольной команды, потом жил на Гилбертсовых и Маршалловых островах, в Манильском заливе, после чего вернулся в Бостонский университет, чтобы получить там ученую степень. За все это время, несмотря на многочисленные свидания и различные любовные приключения, он ни разу не испытал истинного физического удовлетворения. Часто он вспоминал Джоани. Иногда она снилась ему. Интересно, думал он, кто нашел его спрятанные письма. Ему хотелось знать, вспоминает ли его Джоани, о чем она думает и что чувствует теперь, когда у нее двое детей и хороший муж, который спит с ней дважды в неделю. Он так никогда и не узнал этого.

Б 1950 году, сразу после окончания школы адвокатов, он получил в одной фирме незначительную должность по специальности. Первое дело было неудачным, как и роман с очередной любовницей. Однажды он поехал отдохнуть в Ист-Нортон. Ему здесь понравилось. Летом можно неплохо зарабатывать, размышлял Берт, а со временем он, возможно, станет окружным прокурором, а может, и судьей. Он решил остаться. Начал практиковать, но вскоре его стало раздражать замедленное течение жизни маленького городка. Его честолюбию здесь было тесно. Он решил вернуться в Бостон, но, познакомившись с Фрэн Уолкер, передумал.

В их вторую встречу Фрэн все взяла на себя. Она помогла ему раздеться и сказала, что у него красивое тело. Она успокоила его и, казалось, почти поняла его. Впервые Берт испытал с женщиной истинное наслаждение. Так он остался в Ист-Нортоне.

— Почему, черт возьми, надо по воскресеньям отключать отопление? — Руки у него онемели от холода, он отшвырнул ручку, засунул деловые бумаги в верхний ящик письменного стола. С трех часов дня он сидел в своем крошечном, заваленном бумагами кабинете, расположенном над магазином скобяных товаров, и старался заставить себя думать о работе. Но что, спрашивается, может сделать человек в таком холоде, когда он вынужден трудиться в пальто. Ничего путного. Он снова чертыхнулся и решил, что у миссис Пинкни нет никаких аргументов. Это было старое спорное дело, и, как всегда, судья Маннинг решил все за защитника. Какой смысл стараться? На участке мистера Томаса Джоунза вырыт колодец, который находится ниже, чем колодец его соседки миссис Пинкни. Этой осенью колодец у миссис Пинкни высох, а у Джоунза переполнился. «Подземные воды… и все остальное, находящееся под землей, являющееся собственностью одного лица… оказавшееся естественным путем на земле другого лица…» К черту все!

Берт взглянул на себя в кривое зеркало, висевшее рядом с вешалкой: красивое лицо, посиневшее от холода, большие серые глаза и волевой подбородок. Светлые волосы курчавились. Поскольку головной убор портил прическу, он ходил с непокрытой головой даже в сильный мороз. Берт поправил свой твердый черный галстук, вытащил из-под рукавов пиджака французские манжеты, которые носил исключительно для того, чтобы продемонстрировать запонки Бостонского университета, запер кабинет, прошел по крашенному масляной краской коридору и спустился по узкой лестнице на улицу.

Здесь, под ноябрьским солнышком, он немного согрелся. Ресторан Пата открывался в пять. Надо еще убить час-другой, просто так катаясь по городу, а потом пару часов посидеть в баре, потягивая пиво, — только тогда можно позвонить Фрэн, и, даст бог, на этот раз она не будет «занята». Сегодня в церкви она снова сделала вид, что не замечает его, как, впрочем, и на прошлой, и на позапрошлой неделе. Это его ужасно возмутило. Как она может так поступать? Ведь именно из-за нее он остался в этом городе. Уже два года назад он понял, что это гиблое место. Колин Юстис вцепился в кресло окружного прокурора, как клещ, а старый Страйк, похоже, вечно будет судьей окружного суда. Даже судья Маннинг бессилен перед этой парочкой. Оставаться здесь не было никакого смысла, и, если бы он захотел уехать завтра, он бы мог это сделать — уехать в Бостон, например, чтобы заняться там чем-нибудь более интересным, чем вода в колодцах, налоговые реестры, закрытие банковских счетов и завещания людей, которым, собственно говоря, и завещать-то нечего. Да, он мог бы. Только вот он пока не решил, куда ему ехать. Ну, и понятно, что они с Фрэн расстанутся. Не то, чтобы она была уж очень ему нужна. Нет, черт возьми! Он мог бы уже давно жениться на ней. Он еще и сейчас может на ней жениться, если она перестанет его избегать.