Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Она встала и пробормотала: «Спокойной ночи, дорогой. Я люблю тебя, дорогой», — вышла и направилась к лифту, неслышно ступая по резиновому ковру. Дежурила мисс Ида Приммер. Увидев Маргрет, она кивнула:

— До свидания, миссис Макфай. — И Мар ответила:

— До свидания, мисс Приммер, — спустилась в лифте в вестибюль и медленно зашагала по аллее.

Теперь снег падал крупными мягкими хлопьями, покрывая ее волосы и плечи, а она шла, никого и ничего не замечая, шла куда глаза глядят, лишь бы идти… лишь бы убежать в тот уголок своей памяти, где ей было легко и радостно встречать рассвет.

На лодочной станции было темно и тихо. Вода едва слышно плескалась о берег. При порывах ветра дверь то открывалась, то закрывалась. Повернувшись, она увидела яхты в деревянном эллинге. В глубине его виднелся едва различимый в темноте белый силуэт яхты Гая. Она вошла в эллинг, пробралась к яхте, провела ладонью по гладкой обшивке и прошептала: «Здравствуй, здравствуй, «Джулия». И вспомнила морские прогулки, когда она еще чувствовала себя совершенно свободной, когда еще могла управлять своими чувствами… Если бы и теперь выйти в море, чтобы глаза слезились от встречного свежего ветра, чтобы можно было опустить руку в бурлящую воду, посмотреть на раздутые паруса и облака, гонимые ветром, и яркое солнце… Но это тоже осталось в прошлом.

Она прижалась лбом к холодной обшивке. Тихо заплакала, потом отстранилась и поднялась по лестнице в кубрик. Она села на корму и услышала, как плещется о скалы вода и поет за открытым слуховым окном ветер. Потом спустилась в каюту, задела плечом раскачивающийся фонарь, нашарила в темноте спички, зажгла керосиновую лампу, села на узкую кушетку и почувствовала, что она, наконец, одна… вдали от всего. Снег таял у нее на волосах и лице… тихо качался фонарь… желтый свет его колебался на знакомых предметах… но этого она уже не видела, мысли ее были далеко-далеко.

В доме было тихо. Даже телефон молчал. Старые сосновые доски скрипели под ногами Гая, когда он поднимался по узкой лестнице к себе в спальню. Он разделся, принял душ. Пустил сначала горячую воду, потом холодную, сильно растерся полотенцем. Обернув его вокруг бедер, вернулся в спальню, сел на постель, затем лег и закурил сигарету, сосредоточенно рассматривая маленькое круглое отверстие, которое так и осталось с тех пор на треснувшей штукатурке потолка. Сами собой скрипели ступени лестницы, ветер стучал в окно. Он вспомнил себя, восьмилетнего, лежащего на этой кровати, когда окно вдруг точно взорвали, и он услышал с улицы пьяный голос, полный дикой ненависти: «Убийца… Ты убил ее!» Снова прогремели выстрелы — вдребезги разлетелись еще пять окон. Он лежал, замерев от ужаса, пока к нему не вошла мать. Потом он выглянул в разбитое окно и увидел мистера Поттса, шерифа, ведущего к своей машине отца Лэрри. Мистер Макфай все еще что-то выкрикивал, пока машина спускалась с холма.

— Он сумасшедший, — сказала мать. — Теперь все будет хорошо. Иди спать, все будет хорошо.

В тот вечер он не мог заснуть. Все смотрел на круглое отверстие от пули в оштукатуренном потолке. Теперь он тоже не может заснуть. Не может даже расслабиться. Он встал и надел свой старый костюм для морских прогулок, потом спустился в крошечную гостиную, закурил трубку и полистал медицинский журнал. Скрипела лестница, дребезжали от порывов холодного ветра оконные стекла. Он открыл входную дверь. Уже наступила ночь, морозило. Земля была покрыта снегом, который, он знал, долго не продержится, полежит одну ночь, как рассыпанный сахар, потом начнет таять, пока от него не останется лишь круглое мокрое пятно в тени за гаражом.

Лэрри был везде — часть этой темноты, и этой тишины, и этого падающего снега. Заскулил Цезарь, и Гай, вздрогнув, перевел взгляд на лодочную станцию — черную и замерзшую, с неподвижными лодками в стылом ангаре. Давно, когда его шлюп еще назывался «Медный колокол», они работали на нем с Джулией долгими зимними ночами: разводили огонь в керосиновой печке и красили рундук, потом переходили на корму… Покраска тогда заняла целую зиму, так как они устраивали себе слишком много перекуров: слишком часто пили кофе, целовались и занимались любовью, зато потом было так приятно лежать в теплой постели, застыв в объятиях друг друга, и шептать: «Я тебя люблю» и «К черту, на сегодня хватит».

Яхта была их личным убежищем — они прятались там, как прячутся в пещере дети, как уединяются где-нибудь в укромном месте молодые любовники. Случалось, что у него был поздний вызов и, вернувшись ночью, он находил дом пустым. Джулия никогда не оставляла записки, в этом просто не было необходимости. Он знал, где она, поэтому надевал кожаный пиджак и шел сквозь снег к лодочной станции. И неизменно находил ее там. Она сидела на кушетке и ждала, и он, смеясь, говорил: «Все работаешь…» В ответ Джулия лишь чуть-чуть улыбалась своими детскими губами, сморщив усыпанный веснушками нос. В такую ночь они могли так и не взяться за работу.