Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— О чем это Лэрри говорил? Он хочет умереть?

— Пожалуйста, перестань! Прошу тебя, перестань! — Теперь уже кричал он. Но это только подхлестнуло ее. Она вскочила на ноги и стояла, сжав кулаки, швыряя ему слова прямо в лицо.

— Ты же врач! Ты обязан объективно смотреть на вещи. Вместо этого ты увеличиваешь дозы морфия, а мне говоришь, что все будет отлично. А почему? Потому что ты не доверяешь мне, да и себе тоже!

— Мар…

— О, я знаю, как тяжело тебе. А мне? Я его жена. Тебе же я только мешаю. Поэтому ты на меня и злишься. Ты с самого начала злился на меня.

— Это неправда, Мар! — Он неожиданно успокоился. И заговорил ледяным тоном, почти ненавидя ее: — Ты вся на нервах, Мар. Не думай, что таким образом ты помогаешь Лэрри…

— Я не уеду! Не уеду, не уеду! — кричала она, наступая на него. Лицо ее было теперь так близко, что он увидел дикий блеск в ее черных глазах и понял, что у нее истерика и что сейчас будет взрыв, а потом все кончится. Он поднял руку, намереваясь ударить ее. Но она схватила его руку, вцепившись в нее пальцами.

— Пожалуйста, Гай… Помоги мне, Гай…

— Уезжай, Мар. Куда-нибудь, Мар…

— Куда? — прошептала она хрипло и умоляюще. Гай посмотрел ей в глаза и на исступленном лице увидел дрожащие губы, и вдруг что-то взорвалось в нем самом. Он впился в них своими губами, почувствовал, как изогнулось, прильнув к нему, ее тело, и у него потемнело в глазах… Потом, когда его дыхание стало ровным, а керосиновая лампа все мигала, и воздух был сухой от нагретой печки, и пахло свежей краской, словно откуда-то издалека донесся ее голос: «Вот я и уехала… меня здесь нет…» И она снова заплакала, теперь уже как ребенок, сжавшись в комочек в его объятиях, а он, успокаивая, касался ее гладкого обнаженного плеча, и они были одни на целом свете.

— Прости, — сказал он наконец, разговаривая как бы с самим собой. — Понимаешь, у тебя была истерика, и я… только хотел ударить тебя по щеке.

Снежное покрывало пролежало недолго. К утру от него остались лишь редкие мокрые пятна, разбросанные по всему городу. Однако не прошло и недели, как снова пошел снег, и на этот раз он прочно лег на мерзлую землю, обдуваемый холодными морскими ветрами.

— Сорок лет не было такого раннего снега, — говорил Чет Белкнап всем, кто проходил мимо лодочной станции. — И потом, у берега обычно теплее. Но только не в этом году. Нет, сэр! — Он сокрушенно взмахивал перепачканными краской руками и заходил в ангар, прикрывая за собой скрипучую дверь.

Однако Ист-Нортон видел в свое время и не такие снегопады, и, хотя жители говорили о любом изменении погоды, как о конце света, все же воспринимали они капризы зимы с философским спокойствием, не теряя достоинства. Рыбаки расчищали палубы засыпанных снегом лодок, а их жены сметали снег со ступенек и жаловались на замерзшее белье, которое смешно топорщилось на веревках, натянутых во дворе. На лужайке младшие ребятишки сооружали из больших снежных ядер целые пирамиды, а их старшие братья уже волновались о подарках ко Дню благодарения, который вот-вот должен был наступить, и говорили о предстоящем рождественском матче между местной хоккейной командой и командой Харпсуэлла, результаты которого, наверняка, окажутся неутешительными, так как некому будет поддерживать дух спортсменов Ист-Нортона.

Задняя дверь ресторана Пата была плотно закрыта на зиму, и все щели тщательно заделаны. Постоянно горела железная печка, и мужчины, заходя с улицы, постукивали башмаками, отряхивая снег, смеялись и грели руки, а потом принимались за пиво, причмокивая губами и говоря: «Ужасный холод! Самый ранний снег на моей памяти. А ведь раньше вдоль побережья всегда было теплее, чем во внутренних районах».

Пьяница Шеффер на зиму тоже перебрался в помещение. Каждый божий день сидел он в ресторане Пата в своем потертом пиджаке, облокотившись на стойку, и подносил дрожащими руками один стакан пива за другим к своему обрюзгшему лицу, которое когда-то было очень красивым. Шеффера принимали, потому что предки его были одними из первых поселенцев Ист-Нортона. Хотя он всегда поклонялся Бахусу [9] Римский бог вина и веселья. , но много лет назад это был добродушный, приятный молодой человек, который никогда не позволял себе выпрашивать на выпивку или спать в канаве. Когда-то он выглядел изысканно и элегантно, а теперь совершенно опустился, захватив с собой из прошлого лишь одежду да манеру говорить. Говорил он невнятно, потому что был постоянно пьян. Однако слова, произносившиеся с запинкой, принадлежали образованному человеку, у которого было что сказать. Кроме того, Шеффер ни от кого не зависел. Он жил в собственной комнате над бакалейной лавкой, купленной на деньги отца, владевшего стекольным заводом. Но самое главное, он в свое время был участником городского скандала и разыгравшейся вслед за этим трагедии, о которой даже теперь, спустя двадцать восемь лет, вспоминали кто с трепетом, кто с отвращением. До сих пор оставалась в этом деле какая-то тайна.