Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Конечно, конечно, — слова застревали у него в горле. — Но я не хочу ненавидеть себя и делать вид, что я не понимаю, как тебе больно.

— Мне не будет больно… Не будет…

— Фрэн, — повторял он. — Фрэн, — и не мог оторвать взгляда от ее тела, и его руки сами, казалось, помимо его воли, ласкали ее чудесные твердые груди, а когда она потянулась к нему, не смог оторваться от влажных раскрытых губ, чувствуя у себя во рту ее язык. Податливое тело Фрэн извивалось в его объятиях, и он понял, что хочет ее. Вдруг с заднего сиденья залаял на них Цезарь, и Гай, словно очнувшись, сказал: — О! Боже милостивый, Фрэн!.. Нет, Фрэн!.. Нет! — Он отодвинулся от нее, закурил и постарался взять себя в руки.

— Теперь ты знаешь, что неотразима… Ведь не станешь же ты этого отрицать, правда? — Он коснулся губами ее щеки и стал осторожно застегивать ей платье, все время смеясь и повторяя, что весной он возьмет ее кататься на яхте, а к тому времени она уже поймет, что нисколько не влюблена в него. Может, лишь немного беспокоится за него и сочувствует, ведь они, в конце концов, делают одно дело, но совсем не влюблена в него. И она обязательно это поймет. Она красивая, очаровательная, чудесная девушка, и он польщен, он благоговеет от одной мысли, что она обратила на него внимание, пусть даже ей только показалось, что она любит его.

Фрэн не отвечала. Она сидела неподвижно. Страстная женщина опять превратилась в ребенка и покорно ждала, когда он закончит застегивать ей платье. Потом она открыла дверцу и вышла.

— Извини, — сказала она.

— Фрэн…

— Извини. — Она бросилась бежать. Гай позвал ее, но она не остановилась.

— …Фрэн? — Паркер посмотрел на телефонную трубку так, как будто действительно мог увидеть ее. Письмо, лежало перед ним на столе. Он провел по нему толстым потным пальцем, оставив на бумаге чернильный след. — Фрэн… — он хмыкнул. — Давно не видел тебя, Фрэн.

— Ну и прекрасно.

— Послушай, Фрэн…

— Это была последняя встреча, мы же договорились.

— Да, Фрэн, конечно. — Что ж, он умеет держать слово. Будьте спокойны, свой кодекс чести есть и у него. — Но, понимаешь, тут кое-что выяснилось… я получил письмо из Филадельфии.

— Филадельфии? — переспросила Фрэн.

— Да, маленькое послание от одного моего приятеля из тамошней газеты.

— Не тяни, Паркер.

— Одна их тех заметок, которые крупным газетам не позволяет печатать какая-нибудь организация. Ты понимаешь, верно? Это может быть полиция, школа или, скажем, больница. — На другом конце провода молчали. Он представлял, как она стоит, приоткрыв рот, может быть, тяжело дышит, и грудь ее вздымается под накрахмаленным халатом. Он продолжал: — Так вот, там об одной медсестре, которую вышибли из больницы за то, что ее застала в постели с одним из пациентов его жена… да, представь себе. — Он засмеялся. — Кровать была изогнутая или плоская, Фрэн?

Молчание.

— Так что, начнем все сначала. Но в следующее воскресенье я сам занят. Через неделю. Договорились? — Так и не получив ответа, он повесил трубку и сидел не двигаясь, думая о том, что можно было назначить встречу и в следующее воскресенье, но он должен был, наконец, пойти к миссис Маннинг на цыпленка по-королевски, да и потом, все это время будет наполнено приятным ожиданием, и свидание станет еще желаннее. Паркер уже начал ждать его и представлял Фрэн в филадельфийской больнице полуобнаженную в постели с тем пациентом — кровать, это уж точно, была с поднятым изголовьем, потом вошла жена, и… Боже… Боже!

Паркер встал, выключил свет и пошел домой. Быстро шагая, он изо всех сил старался думать о чем-нибудь другом, например, о Полли, объедающейся на церковном ужине бутербродами с плавленым сыром. Он надеялся, что этот образ поможет заглушить мучительное чувство.

Доктор Сол Келси сидел за рабочим столом в своем кабинете, расположенном справа от приемной. Он откусил кончик сигары, встал, стремительно подошел к двери и распахнул ее настежь.

— Гай еще не освободился? — спросил он у. дежурной сестры.

— Он в родильном отделении, доктор.

— Ну, как только ребенок решит выйти на свет божий и закричит… — Он закрыл дверь и снова сел за стол. Закурил, глубоко затянулся и подумал, что этот Лэрри Макфай развалит ему всю больницу. Что творится с Гаем, черт побери? Такое может погубить даже самого лучшего врача. А ведь Гаю и впрямь нет равных. У него есть все, что необходимо врачу: мастерство, сострадание, преданность делу и странное благоговение перед смертью, он одновременно и ненавидит ее, и сражается с ней, и каждый раз умирает вместе с очередным несчастным.