Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Хорошо, доктор. — Ее голос гулко звучал среди оштукатуренных зеленых стен. — Я теперь делаю ему морфий через восемь часов, как вы сказали. Так и продолжать?

— Да.

— Он очень страдает.

— Я знаю.

Она не уходила. И он сказал:

— Пока оставь эту дозу. А потом я скажу.

— У него кровь шла из носа. И он плохо переносит назначенную мазь.

— Я знаю, Фрэн… Боже, я все знаю… — Он прислонился к зеленой стене. Фрэн коснулась его руки и пошла по коридору. Он проводил ее взглядом и подумал, что она душевнее и человечнее, чем другие медсестры, с которыми ему приходилось встречаться.

Глаза Лэрри были, как черные дыры на маске, которую надевают ряженые в канун Дня всех святых. Дышал он с присвистом, а его истощенное тело было похоже на обтянутый кожей скелет и напоминало Гаю его первый труп в медицинском училище. Это был старик, высохший настолько, что даже его половой член превратился в отвислую складку кожи. Кто-то назвал его «шимпанзе», и Гай рассердился. В первый день ему стала плохо, потребовалось огромное усилие воли, чтобы приступить к препарированию на следующее утро. Но не потому, что старик был мертв или уродлив, наоборот, он выглядел мудрым и умиротворенным, пожалуй, даже красивым, в своей смертной наготе. Но, касаясь его холодной сталью острого скальпеля, Гай как бы будил старика, чтобы заставить его умереть еще раз.

«Прекрати! Сейчас же прекрати!» Он повернулся к двери. Лэрри тяжело дышал у него за спиной. Он сказал: «Да хранит тебя Бог, Лэрри», — вышел в коридор и быстро зашагал к лифту, более чем когда-либо уверенный, что нет на свете никакого Бога.

Ночь была холодной. Тяжелые мысли стали отступать, и он заспешил к стоянке машин, которая находилась позади больницы. Ему надо взять себя в руки. Он врач или нет? Разве он не видел смерть? Его жена, его отец. А Германия? Мужчины, которых сотнями косил черный дождь. Дети, доверчиво смотрящие на мир широко раскрытыми глазами, верящие до самого конца в вечную и бесконечную жизнь, медленно умирали в боксах.

— Это потому, что ты его знаешь, — сказал он себе. — Просто потому, что он твой старый друг, часть тебя умирает вместе с ним… пусть так… пусть так…

Он открыл дверцу машины. В темноте мерцал огонек сигареты, и Фрэн сказала:

— Гай, я хочу поговорить с тобой… я должна поговорить с тобой.

— Фрэн… — Он был в замешательстве. — Не надо, Фрэн. Не тревожь себя. Я ведь не священник и даже не психиатр. Я — обыкновенный врач, Фрэн, и я уже говорил тебе… Ты добрая, Фрэн, и это главное, а личная жизнь человека никого не касается.

— Пожалуйста, — сказала она. — Пожалуйста, Гай…

— Хорошо. — Он сел на место водителя, закрыл дверь и, откинувшись на сиденье, почувствовал вдруг странную близость Фрэн, что-то вроде сочувствия, впрочем, совершенно бессмысленного в этой ситуации.

Фрэн сказала:

— Это не связано с той ночью в «Робинз нест». Я знаю, что ты все понимаешь. Я встречаюсь с Бертом уже почти два года. Поэтому, конечно, тебе не надо объяснять…

— Да, Фрэн… Да, конечно.

— Это касается… это касается нас.

— Нас?

— Я люблю тебя.

— Фрэн… Фрэн…

— Ничего не могу с собой поделать. Я думаю о тебе, не могу дождаться, когда ты придешь на работу… Понимаю, что ты просто старался развлечь миссис Макфай, и все же я ревновала тебя, когда ты брал ее в море, и… я не знаю… Я только хотела, чтобы ты знал… я хотела сказать тебе.

— Фрэн, прости меня, Фрэн.

— Ты ни в чем не виноват… Я просто хотела, чтобы ты знал. Я не такая уж хорошая. Гораздо хуже, чем ты думаешь… Но все равно… я хочу сказать, что я все понимаю насчет Лэрри, как это мучит тебя, и… я знаю, что пьешь ты немного, наркотики не употребляешь, и девушки у тебя нет… я имею в виду… близкого человека. Верно, Гай?

— Да, это так.

— Если бы это было не так, меня бы здесь не было, и ты бы никогда не узнал, что…

— Слушаю, Фрэн.

Он закрыл глаза и ждал. Он знал, что она скажет, и не хотел, чтобы она произнесла эти слова, но она их все-таки произнесла, и он был не в силах помешать ей.

— Если когда-нибудь тебе что-нибудь будет нужно — поддержка, понимание, если тебе будет плохо и покажется, что я как женщина смогу утешить тебя… понимаешь, я люблю тебя, поэтому мне не стыдно… если тебе это поможет… если ты захочешь меня…

Она замолчала, и наступившая тишина была почти осязаемой. Потом он услышал ее тихий плач, обнял ее и крепко прижал к себе. Она плакала, уткнувшись ему в грудь, а он тихо гладил ее по плечу и утешал, как ребенка, пока не почувствовал у себя под рубашкой ее ищущие руки. Неожиданно для него беспомощная девочка превратилась в женщину. Она лихорадочно шептала: — Прошу тебя, Гай, посмотри на меня, Гай. — Она высвободилась из его рук. Он повернул голову и увидел, как она расстегнула халат, спустила его с плеч, потом вниз соскользнул бюстгальтер и она, обнаженная по пояс, все еще всхлипывая, спросила: — Ты не хочешь меня, Гай? Неужели ты не хочешь меня, Гай?