Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Гай поднял коротышку и уложил его на диван. Тот, глядя в потолок бессмысленными глазами, забормотал: «Поцеловать невесту… Еще раз поцеловать…»

Мар наклонилась и поцеловала его в выпуклый лоб.

— Желаю вам счастья, — одобрительно пробормотал мистер Блассингейм.

— А вам я желаю, — улыбаясь, ответила Маргрет, — всегда жить на широкую ногу.

Мистер Блассингейм закрыл глаза. «Счастья», — заплетающимся языком пробормотал он еще два раза, потом вдруг резко вскочил и необыкновенно выразительно подмигнул всем. Прежде чем упасть навзничь и окончательно затихнуть, он протяжно рыгнул, и в горле у него громко забулькало.

Было без двадцати шесть. Гай помог Мар надеть пальто, потом оделся сам, за руку попрощался с Джоном, сказал Фрэнсис «до свидания» и «спасибо», взял под руку Мар и вышел с ней в холодную ночь. Джип долго чихал, потом, наконец, завелся и покатил по неровной дороге, подпрыгивая на ухабах.

В доме воцарилась тишина. Джон стоял у окна и смотрел в темноту. Джадсон Блассингейм храпел. Фрэнсис сидела на вертящемся стульчике у пианино и смотрела на спину своего мужа. Отсюда ей не было видно его брюшка. Он казался высоким и сильным, и она вдруг вспомнила первую брачную ночь, ужасный шок, который испытала, обнаружив животные инстинкты в таком деликатном во всем остальном человеке.

— Ну вот и все, — сказал Джон.

— Да, все. — Он повернулся, и ей снова стало видно его брюшко. Закрыв глаза, она вспомнила, каким он был без очков и без лишнего жира. — Я думаю, сегодня они останутся в коттедже.

— Да.

— А мистер Блассингейм, видимо, надолго заснул.

— Скорее всего, так.

— На сколько именно?

— Я думаю, на несколько часов. А почему ты спрашиваешь?

— Да так. Я просто подумала…

— О чем?

— Ни о чем… Абсолютно ни о чем. — Она вдруг рассердилась на него и на себя. — Ненавижу, когда люди напиваются. Ненавижу! — Она одним глотком прикончила шампанское, поспешно встала, почувствовала внезапное головокружение, схватила бутылку с шампанским и пошла наверх, в спальню. Там она села на кровать и печально уставилась на свое отражение в зеркале над туалетным столиком. Ей тридцать пять. Тусклые каштановые волосы, слишком узкий подбородок, слишком тонкие губы, погасшие карие глаза. Жена преподобного Джона Треливена, всю свою замужнюю жизнь она была рядом с ним в беде и радости; убиралась в его доме и утешала его прихожан; лечила его простуды, готовила ему еду и заботилась о его душе. И только теперь почувствовала, как устала. У нее никогда не было настоящей радости в жизни. У кого угодно, только не у нее. Другие люди, подобно Гаю и Маргрет, жили интересно и романтично. Пусть аморально и непристойно, но все равно романтично. И почему это добрым людям приходится утешаться исключительно своей добротой? Почему порядочные женщины, подобные ей, бездетны, а грешницы беременеют от одной капли… Она устыдилась своей последней мысли и сказала себе, что имела в виду лишь то, что некоторые заводят детей вне брака. И это несправедливо. Абсолютно несправедливо.

Она встала и снова почувствовала головокружение. Налив себе еще шампанского, посмотрела в зеркало, молча подняла бокал и пожалела себя. В ее тусклой жизни не за что провозгласить тост, а в этой спальне нет камина, чтобы швырнуть туда опустевший бокал. Она сняла платье и потянулась было за халатом, но вдруг замерла и посмотрела на себя в зеркало. Слишком худа, подумала Фрэнсис. Сняв белую комбинацию и лифчик, она внимательно оглядела свою худую, угловатую фигуру: узкие бедра, маленькую, с крупными сосками грудь — и вспомнила, что китобои брали к себе на корабль пухленьких смуглых наложниц только потому, что они никогда не видели своих жен в чем мать родила. Она подумала также, что сегодня вечером в коттедже с видом на гавань Гай Монфорд предастся любви с красивой и обнаженной Маргрет. Она стала натягивать халат, но потом передумала и села в постели, подложив под спину подушку. Слушая, как скрипят под напором холодного ветра оконные рамы, чувствуя, как покрывается гусиной кожей обнаженное тело, она сказала себе: «Я — пухленькая смуглянка, пьющая кокосовое молоко на острове посреди теплого моря…»

Постучался Джон:

— Все в порядке, Фрэнсис?

— Ненавижу людей, которые напиваются.

— Что ты сказала?

— Можете войти, капитан.

Джон вошел. У него сразу отвисла челюсть и расширились глаза, потом они стали медленно сужаться по мере того, как в нем поднималось желание.