Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Мар, я уже давно не имею ничего общего с католической церковью.

— Но в душе ты все равно остался католиком. Это заметно, дорогой. Во время суда — уж как ты старался убедить себя в правомерности эйтаназии, и все же, в конце концов, твои чувства возобладали над холодным рассудком, потому что ты не веришь в право на убийство по какой бы то ни было причине. А ведь аборт — это убийство, и в душе ты его отвергаешь.

— Это неправда, Мар.

— Нет, правда. Не криви душой, милый. Это правда. Укол милосердия, сделанный Лэрри, считается преступлением, убийство же моего ребенка разрешено законом. Но ты не видишь разницы между ними.

Наступило молчание. Она протянула руку и ласково пощипала его за ухо.

— У тебя замечательные уши, дорогой.

— Есть разница, Мар.

— Красивые уши.

— Я говорю, есть разница, Мар.

— Помнишь, как ты всполошился, когда я хотела сделать аборт в Нью-Хавене? Ты был категорически против.

— Теперь другое дело. Обстоятельства изменились.

— Ты хочешь сказать, что они изменились для меня. Но не для ребенка. Помнишь, как ты не позволил мне поехать в Нью-Хавен, помнишь, что случилось с Лэрри и что ты говорил в суде — каждое слово было направлено на то, чтобы защитить меня и нашего ребенка. И теперь, после всего, что нам пришлось вынести, ты хочешь совершить новое убийство — на этот раз, чтобы помочь мне, ты хочешь уберечь меня, погубив то, за что мы оба страдали.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И в этом вся разница. Я люблю тебя.

— Милый, милый, — она все еще забавлялась его ушами, — ты любил меня и когда умирал Лэрри. Но этого оказалось недостаточно. Посмотри, что сделала с тобой его смерть и что творится в твоей душе до сих пор. Ты знаешь, что мы оба были тогда эгоистами. Я думаю, мы не можем себе этого позволить еще раз.

— Ради бога, Мар…

— Ну, хорошо, тогда скажи мне, скажи мне прямо! — Она вдруг натянулась, как струна, и посмотрела ему в глаза. — Скажи: я хочу, чтобы этого ребенка не стало. Я уже убил однажды человека, потому что хотел эту женщину, а теперь готов убить снова, потому что она по-прежнему мне нужна.

— Не в этом дело. — Он вскочил на ноги и закричал: «Не в этом дело!» И она тоже закричала высоким голосом, а глаза у нее гневно сверкали: «Скажи! Скажи прямо!»

— Хорошо, — сказал он вдруг тихо. — Если хочешь знать мое мнение, прямо сейчас делать ничего не нужно. В конце концов, доктор Принс ошибся, хоть он и признанный авторитет. Не верил, что тебе станет лучше. Но ведь тебе лучше. Поэтому подождать можно. Но только до двадцати шести недель. Если к этому времени тебе не станет значительно лучше — значительно! — тогда придется прибегнуть к кесареву сечению, и другого пути я не вижу.

— Ну вот, вернулись к тому, с чего начали. Ребенок все равно погибнет.

— Не обязательно. Он может выжить.

— И много ли шансов?

— Я же сказал: может выжить.

— Да неужели? В шесть-то с половиной месяцев?

— Шансов настолько мало, что уповать на них абсолютно не стоит. Вот и Стафинос считает — зачем тянуть и надеяться, если дело все равно кончится кесаревым и гибелью ребенка.

— К концу беременности я могу выздороветь.

— Мечты, Мар, мечты…

— Подождем, — сказала она примирительно.

— Хорошо, подождем. Пока помогают лекарства — подождем. Но когда придет время — рисковать не будем. Сначала сделаем кесарево, а потом прооперируем легкое. Я хочу, чтобы ты уже сейчас на это настроилась.

— Конечно, милый, конечно. — Она усадила его снова рядом с собой на диван и зашептала: — Я уверена, что все будет хорошо. Я поправлюсь. Я обязательно поправлюсь. Для большой верности, однако, мы поедем в Аризону, и ты поместишь меня в самую лучшую больницу, а после родов я буду отдыхать и дышать целебным воздухом и поправляться, и — вот увидишь — все образуется. Потом мы купим маленькое ранчо, и ты сможешь вернуться к своей работе, а я буду выращивать лошадей, и мы замечательно заживем.

— Мар, — сказал он, — конечно, Мар. Аризона — это прекрасно. Мы поедем, куда ты захочешь. И необязательно ждать полного выздоровления. Только надо все время быть начеку. Давай выедем в мае, когда будет шесть месяцев. Либо ты поправишься, и мы проведем в Аризоне остальные три месяца до рождения малыша, либо…

— Нет, дорогой, ничего другого быть не может.

— Либо придется сделать кесарево сразу по прибытии в Аризону.

— Я обязательно поправлюсь, — сказала она. — Увидишь, милый… подождем, милый… Надо только подождать.

И они стали ждать.