Хан Ган - Человеческие поступки [litres]

Здесь, в этой темной роще, мне нужны были именно такие воспоминания, за которые я мог ухватиться и не отпускать от себя. Все то, что относится к той ночи, когда у меня еще было тело. Ночной влажный ветер, проникающий через окно, ощущение его легкого прикосновения к босым ногам. Запах лосьона и лечебного пластыря, едва долетающий до меня от спящей сестры. Кузнечики, тихо стрекочущие во дворе. Большие цветки мальвы, без конца тянущиеся вверх прямо у входа в нашу комнату. Очаровательные кусты дикорастущей розы, забравшиеся на забор напротив твоей комнаты. Мое лицо, дважды ощутившее нежное поглаживание сестры. Закрытые глаза на моем лице, которое она так любила.

Мне нужны были и другие воспоминания, еще больше воспоминаний.

Мне нужно было вспоминать о прошлых событиях еще быстрее, чтобы они текли нескончаемым потоком.

Летний вечер, во дворе дома ты окатываешь меня, раздетого до пояса, водой. Ты обливаешь мою липкую спину холодной, самой чистой на свете, сравнимой разве что с драгоценным камнем, водой, только что поднятой насосом из-под земли. Я воплю от восторга, и ты смеешься, глядя на меня.

Я еду на велосипеде вдоль берега речки. Мчусь, разрезая встречный поток ветра прямо по центру. Моя белая футболка бьется как крылья птицы. Я слышу сзади твой голос, зовущий меня, и изо всех сил давлю на педали. Твой голос постепенно удаляется, а я визжу от восторга, продолжая что есть силы крутить педали и увеличивать расстояние между нами.

День рождения Будды как раз пришелся на воскресенье. Мы с сестрой одним днем отправились в городок Канчжин, чтобы почтить память матери в буддийском храме, где висит табличка с ее именем. За окном междугороднего автобуса виднелись полосы заливных рисовых полей. Сестра, весь мир – это аквариум. На чистой водной глади полей, где вот-вот должны высадить тонкие стебельки риса, отражалось бесконечное пространство неба. Запах цветущей акации проникал через щели в окнах автобуса, и я невольно раздувал ноздри.

Сестра сварила на пару молодую картошку. Я дую на нее и ем, обжигая язык.

Ем расколотый на части арбуз, сладкий, как сахар. Съедаю его вместе с семечками, похожими на черные драгоценные камни, аккуратно раскусывая каждую.

Бегу домой, к ждущей меня сестре, придерживая под свитером, за пазухой с левой стороны, пакет с печеньем в форме цветков хризантемы. Ноги так замерзли, что я не чувствую их, только сердце, кажется, пылает огнем.

Хотел стать выше ростом.

Хотел подтянуться на перекладине без передышки сорок раз.

Хотел когда-нибудь обнять девушку. Хотел прикоснуться к той девушке, чье лицо пока было незнакомо мне, к той девушке, которая впервые позволит мне такую вольность – приложить дрожащую руку к ее сердцу.

Хочу посмотреть им в лицо, хочу витать над ними, спящими, над их закрытыми веками, хочу ворваться в их сон, хочу всю ночь парить над ними, переносясь с одного века на другое. До тех пор, пока в кошмарном сне они не увидят мои глаза, из которых льется кровь. До тех пор, пока они не услышат мой голос, повторяющий одно и то же: «Почему ты убил меня? Почему ты убил меня?».

Тихо проходили дни и ночи. Проплывали синеватые сумерки перед утренней зарей и после заката солнца. Проносились звуки прибывающего в полночь военного грузовика и острые лучи фар, пронзающие темноту.

Каждый раз, когда они появлялись здесь, становилось больше на одну башню тел, накрытых соломенным мешком. Теперь уже вместо застреленных – тела с продавленными и разбитыми головами, вывихнутыми плечами. Изредка – чистые тела в больничных пижамах, с аккуратно наложенными повязками.

Однажды у десятка мертвых, тех, кого они в очередной раз сложили и уехали, нельзя было обнаружить лиц. Поняв, что головы у них не отрезаны, а просто лица замазаны белой краской, я тут же отпрянул назад. Лица цвета фольги были запрокинуты и направлены куда-то в сторону рощи. Они – без глаз, без носа, без губ – снизу вверх смотрели в пустоту.

Находились ли все эти тела вместе со мной на той улице?