Александр Зиновьев - В преддверии рая

Ну вот, сказала Она, я больше не невеста. Но не думай, что из-за тебя. Просто мой жених переориентировался на более выгодную партию. Родители наши перессорились. Тридцатилетняя дружба лопнула, как мыльный пузырь. И мне запрещено встречаться с Женихом. Вот и все.

Весь вечер она говорила странные и жуткие местами вещи. В моей голове образовалась фантастическая путаница, сквозь которую просвечивала черная ясность. Другого выражения для этого состояния я не нашел. У нас, говорила Она, ничто хорошее не имеет глубоких корней. Самые лучшие наши качества, чувства, привязанности вообще не имеют корней. Те, что похуже, цепляются малюсенькими корешками за самую поверхность. Глубокие корни имеет лишь мразь. Вот, смотри! Он ведь любил меня. И сейчас любит, я знаю. А чуть посветило что-то более заманчивое, и любви как не бывало. Мы бабушку недавно схоронили. Ты сам знаешь, какие бабушки теперь пошли. Но наша была хорошая. И мы ее в общем и целом любили. Свезли ее в крематорий и на другой же день очистили квартиру от всяческих следов ее пребывания в этой жизни. И почти не вспоминаем ее. А дружба? Ты знаешь, кто настучал в комитет о моих «делишках»? Лучшая подруга, теперь я это точно знаю.

Я признался, что многое из того, о чем она говорила, я слышал впервые. Вернее, кое-что слышал и читал, но не придавал значения. Думал, что люди с жиру бесятся. Она сказала, что мне повезло. Или, скорее, не повезло. Я чудом оказался в стороне от современного хода жизни. Меня не совратили образованные гнусные интеллигенты, демонстрируя на мне свою передовитость, раскованность и прочие модные добродетели. У меня случайно оказалась хорошая работящая семья. А официальное общество относилось ко мне хорошо, ибо я был послушный мальчик и отличный ученик. Теперь мне предстоит познать реальную жизнь. И она — первая волна житейской помойки, хлынувшей на меня. Держись!

Что бы ни было в прошлом, сказал я, и что бы ни произошло в будущем, всегда можешь рассчитывать на меня. Это честно. Я тебе верю, сказала Она, именно поэтому я не могу с тобой, как с ним. Мне ничего не надо, сказал я. Просто будь. Мне этого достаточно.

Годы после демобилизации были самыми трудными в моей жизни. Я разгружал вагоны с картошкой и дровами, спекулировал хлебными карточками, копал землю, был инженером в артели инвалидов и даже учителем в школе. Сначала — физкультура и военное дело. Потом обнаглел и взялся за логику и психологию. Впрочем, последнее было легче всего, так как это была сплошная галиматья, которую никто не принимал всерьез. Но мой вклад в семейныый бюджет был все равно ничтожен, так как большую часть моих доходов мне приходилось пропивать. Почему? Очень просто. Разгружали мы, например, картошку. Работодатель вместо одного выгона записывал три. Значит, часть денег ему. Потом его надо было поить. Бригадир требовал того же, иначе не попадешь в бригаду. Так что хочешь-не хочешь, а пей. К тому же всеобщее состояние в это время было такое, что пьянство было единственным выходом из положения. В школу я пошел работать отчасти для того, чтобы избавиться от этого кошмара, и взяться за ум. Устроил меня старый знакомый, бывший фронтовик, работавший тогда директором школы. Но и тут я попал в болото вранья, подлогов, блата. Только более хитрое и утонченное. Что вытворял мой знакомый, стыдно вспомнить, и меня он взял сначала в помощники, а потом начал дело клонить к тому, чтобы спрятаться за мою спину. Мне случайно повезло. Прибыла какая-то комиссия из министерства, и меня отчислили из школы. Разоблачения, которые произошли там потом, меня уже не коснулись. Наконец, я устроился старшим инженером /!/ в артель, делающую замки для чемоданов и дамских сумочек. Артель мизерная. Но вскоре я убедился, что у нее есть вторая,весьма серьезная жизнь. Некоторое время я сопротивлялся. Но незаметно втянулся. Женился и зажил, как все. Но счастье было недолговечно. Жена уже через несколько месяцев наставила мне рога. Ребенка иметь не захотела. Мы, конечно, развелись. Я опять вернулся к родителям, в тесную комнатушку /четырнадцать квадратных метров/, где без меня жило восемь /! / человек. Из артели я ушел. Руководство артели через полгода засудили. Меня оставили в покое: спас мой иконостас из орденов. В это время я встретил своего бывшего замполита /по батальону/. Он уговорил меня поступить в университет. Поступил без всякого труда, так как отметки мне поставили, даже не спрашивая.