Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

— Чем теперь займешься? — бросая очередную очищенную картофелину в холодную воду, спросила Анна Павловна.

— Не знаю. Еще не решил.

Я на самом деле даже не успел задуматься, чем займусь дальше. Вроде как на руках трудовая книжка, а мне все кажется, что я работаю, — никакого ощущения радикальных перемен. Может, оттого, что раньше никогда не возникало проблем с трудоустройством? Сейчас другие времена, но я все мыслю по старинке, для меня увольнение вовсе не связывается с жизненным крахом, я просто плыву по течению: вчера был у одного берега, завтра легко прибьюсь к другому…

— Как там Сашка, Лена?

— Слава богу, работают, на том же рынке. Лена с Герой сняли однокомнатную квартиру, может, у них что и получится.

Последнее меня несколько резануло. Геру я пару раз видел: тот был одноклассником Сашки, Сашка же его после армии и потянул за собой в Москву на заработки. Не всем удается зацепиться в Москве, но некоторые работают уже по несколько лет, стали даже подумывать о российском гражданстве — на Донбассе с работой становилось все хуже и хуже, а с окончательным развалом Союза так вообще было швах! Там же Гера близко сошелся и с Еленой.

— Может, и мне к ним податься?

Я был уверен, на первых порах по старой памяти Елена меня приютит — прежняя, неомраченная червоточиной любовь остается в сердце на всю жизнь. Да и я никогда чужими чувствами не спекулировал, взаимность предпочитая напористости.

— Попробуй, — зацепилась за эту мысль Анна Павловна, — в Москве всяко лучше, чем здесь. Хочешь, я позвоню?

— Да пока, думаю, спешить нечего. Пусть будет, как запасной вариант.

— А то я поговорю.

— Не стоит.

Я не хотел торопить события. В переломные моменты, я знал, спешка приводила меня только к разочарованию. Несколько раз обжегшись, теперь я предпочитал хоть на мгновение остановиться и задуматься, куда сделать следующий шаг. Все-таки это была моя жизнь, и я не хотел, чтобы кто-то за меня решал, куда идти дальше.

Когда я стал резать картошку для жарки, Анна Павловна побежала к себе. Через несколько минут вернулась с поллитровкой рябиновки, небольшой стеклянной банкой консервированных помидоров и в светло-фиолетовом теплом халате.

— Что-то у нас свежо в комнатах, у вас получше.

У нас в квартире всегда было зимой теплее, потому что все окна выходили на юг, но летом, когда жара несусветная, их приходилось заклеивать папиросной бумагой, а шторы на день задергивать, чтобы хоть как-то уберечься от пекла.

— Купила на днях. — Анна Павловна крутнулась вправо-влево. — Как тебе?

Я давно привык к такого рода близким соседским отношениям, поэтому подобный вопрос нисколько меня не смутил.

— Нормально, — только и сказал я, но и такой ответ из моих уст был для Анны Павловны комплиментом.

По кухне потянулся ароматный запах жареной картошки. Нарезав кольцами малосольные огурцы и выложив на блюдце из банки соленые помидоры, я разлил настойку по стопкам. Хлопнули по первой, закусили. Тепло блаженством разлилось по жилам. Было комфортно и уютно, мне даже показалось, что я никогда и не был женат. Но если был, почему женился? Устал гулять? Или, как говорится, по уши влюбился? Вроде нет: в Лиду я никогда по уши влюблен не был. Что тогда толкнуло меня на женитьбу? Как я считал, некое абстрактное в ту пору чувство долга (или воспитание?). Раз я встречаюсь с девушкой, иногда сплю с ней, значит, обязан жениться. Это патриархальное чувство долга, оно удерживало многих и на нелюбимой работе, и в посредственном браке; чувство, привитое с молоком матери и упорно поддерживаемое государственными институтами. Но вот прежнее государство с его идеологией тихо почило, а люди со своими чувствами остались, но остались не столько с чувствами, сколько в конфликте с ними. Хорошо, у кого кожа, как у слона, у меня, думал я, не слоновья, но и не кожа личинки. Это, скорее всего, и спасло: я смог, как мне казалось, противостоять натиску безвременья.

После третьей рюмки я приуныл: настойка оказалась крепкой.

— Хочешь, я к тебе перед сном загляну? — спросила безо всяких обиняков Анна Павловна.

Я понимал, хотя Анна Павловна лет на пятнадцать меня и старше, но ей всего сорок пять (или чуть больше), вкуса к мужикам она еще не потеряла, а тут под боком сосед, молодой, уже, можно сказать, не обремененный, да и свой, как говорится, в доску — что его может сдерживать?

— Не знаю, Павловна, — я, как мог, сопротивлялся действию градусов. Не отталкивал соседку, но и не проявлял инициативы. Под действием хмеля я в чертах ее лица нет-нет, да и находил черты некогда влюбленной в меня Елены: глаза, брови, губы… Но это все же была не Елена, а ее мать. Кокетничала со мной, льнула ко мне. Я каждой частицей своего тела ощущал ее желание, но вместе с тем понимал, что совсем не хочу этого сближения, душа моя к ней не лежит. Да и, в конце концов, я вовсе не Казанова, всегда готовый ублажать и молодость, и старость…