Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

Так же быстро наша страсть сошла на нет, когда выяснилось, что нам совершенно негде встречаться: у меня в комнате жило еще два человека, у Марины оказалась семья. Я уехал из города с ощущением чего-то необъяснимого в душе. Хаос — только и приходило на ум. С Лидой такого хаоса я никогда не испытывал. Не был страстен? Наверное, был, но, даже занимаясь любовью, был как бы наполовину с ней, остальная моя половина словно была посторонним наблюдателем, скрупулезно анализирующим все и оценивающим. И это тоже нельзя было назвать любовью. А в один из дней, просматривая как-то фотографии из семейного альбома и увидев Лиду на фото времен наших первых встреч, где она еще узкоплечая, с тонкой шеей, я вдруг нашел, что до сих пор люблю именно ту Лиду, какой она была в прошлом, и поддерживаю в себе любовь именно к той с озорным блеском в глазах девчонке, которую встретил в далекие студенческие времена. Лида нынешняя дорога была мне постольку, поскольку носила в себе образ прежней Лиды. Эдакий современный Пигмалион, обманывающий себя эфемерным образом реальной девушки…

Когда я пытался время от времени намекать Лиде, что что-то изменилось в наших отношениях, что-то идет не так, Лида взрывалась, переиначивая все, перевертывая с ног на голову.

— А кто виноват? Кто виноват, что ты не чувствуешь больше ничего? Я ведь могла бы и родить, могла бы и в постели быть другой, но ты палец о палец не ударил, чтобы нам было хорошо: работать тебя не заставишь, подрабатывать тоже. Ты же набычился сразу, как я предложила тебе подрабатывать! Не ты ли кричал, что никогда не будешь на трех работах работать? Не ты? Не хочешь — не надо, но зарабатывай так, чтобы я и оделась и обулась как приличная женщина, и ела не как голодающая с Поволжья в гражданскую войну! Обеспечь, тогда и почувствуешь настоящее тепло!

— Ты ставишь условия? — не мог выдержать я такого напора.

— Да, ставлю.

— Раньше ты этого не делала. Да и выходила замуж вроде как за обыкновенного безденежного студента, разве забыла?

— Не забыла! Но выходила с надеждой, что этот человек не будет вечным студентом, а сумеет стать настоящим мужчиной и полностью обеспечить семью!

— Но я не виноват, что такое творится в стране, что всё рушится на глазах, разве не видишь?

— Вижу, прекрасно вижу, что тебе давно наплевать на меня! Ты просто свою лень и нежелание делать что-нибудь для семьи прикрываешь высокими материями! Но ими, извини, сыт не будешь! А раз так, не требуй и от меня чего-то большего!

— Я никогда у тебя ничего не просил и тем более не требовал! — уже начал озлобляться и я.

— Вот и не требуй! — заканчивала обычно Лида — словно отрезала.

Я снова оставался в дураках. Но сегодня, я знал, ей не удастся разубедить меня в том, что я поступил неверно, — во всей своей жизни, кажется, я никогда не совершал более важного поступка. «Я все сделал правильно: нашел в себе силы изменить судьбу», — думал я. Да, я еще недостаточно ясно понимал, куда приведет меня совершенный поступок, но то, что я поступил верно, не оставляло сомнений. Я всегда сам хотел быть творцом своей судьбы. И теперь стал им. Уже одна попытка это сделать должна была вдохновлять!

Последняя мысль словно окрылила меня, я взбодрился, отвердел и во второй половине дня с трудовой книжкой в кармане переступил порог своей квартиры, полностью уверенный в собственной правоте.

Но что это: меня встретила непривычная тишина. Лишь ненавязчиво где-то за стеной в водопроводных трубах журчала вода. Лида и в этот раз оказалась расторопнее: она просто не стала меня дожидаться. Ей, видно, показались ненужными объяснения. Она собрала почти все свои вещи, забрала Мурку и цветной телевизор, который ее родня подарила нам на годовщину свадьбы (как же без телевизора и сериалов?), а мне на журнальном столике оставила небольшую распластанную записку: «Только от тебя зависит, вернусь я или нет».

«Э-ка вывернула!» — я смахнул издевательскую бумажонку на пол и плюхнулся рядом на диван-кровать.

«Все зависит от тебя…» А то как же! Нашла козла отпущения! И ведь никогда не говорила «Все зависит от нас». Как мы поженились, как стали вместе жить, так слету, день в день: «Все зависит от тебя». Вроде как она мне услугу оказывает, поэтому я должен обслуживать ее, и все будет просто блеск, на высшем уровне. «Дудки! — заклокотал я. — И перед тобой унижаться не буду. Ушла — скатертью дорога! Плыви теперь себе вольно, плыви, куда хочется, я жаловаться не стану, не пропаду, и не в таких передрягах был!» Потом немного остыл, вернулся к действительности, осмотрелся. Моя комната, моя квартира (до этого квартира моей умершей бабушки). Я сижу на диване возле маленького журнального столика. (Когда-то я пересверливал в нем отверстия под крепеж, теперь столик стоит как вкопанный.) На столике начатая мной «Божественная комедия» (Земную жизнь, пройдя до половины, // Я очутился в сумрачном лесу)… Все, вроде, как обычно, но в душе какое-то гадкое и непонятное состояние, как будто меня обманули, кинули, втюхали гнилой товар, сделали последним лохом, птичкой в ажурной клетке: можешь даже крылышками помахать, но из клетки все равно не вырвешься! «Нет, так не пойдет», — возмутилось все во мне. Да что же это я совсем раскис? Пристало ли носящему в груди Вселенную спотыкаться о мелкие камни? К черту все эти женские штучки! Баба, как говорится, с воза — кобыле легче. Калипсо отпустила Одиссея. Где эта чертова бумажка? Я пошарил глазами по полу. Ага, залетела под диван-кровать. Я выудил ее оттуда, скомкал и понес на кухню — место ей в мусорном ведре. Да, да, именно в мусорном ведре!