Джерри Спинелли - С любовью, Старгерл

ТЫ: Опять ого! Ну… как знаешь. Ты ей веришь? Целиком и полностью?

Я: О да. Хотя…

ТЫ: Хотя – что?

Я: Одной вещи я Бетти Лу не сказала. Одного слова.

ТЫ: Какого?

Я: Поцелуй.

ТЫ: Пожалуй, я жалею, что спросил.

Я: Чем дольше он меня не целует, тем больше мне хочется, чтобы он это сделал.

ТЫ: О да. Определенно я жалею, что спросил.

Я: Впрочем, даже этого нельзя сказать определенно. Все не так просто.

ТЫ: То есть?

Я: Я как бы одновременно хочу его поцелуя и не хочу. Это понятно?

ТЫ: Не было бы понятно, если бы речь шла не о тебе.

Я: Хочу, но боюсь.

ТЫ: Чего?

Я: Боюсь больше никогда не остаться в недоумении. Боюсь, что поцелуй даст ответ на вопрос, на который не уверена, что хочу знать ответ.

ТЫ: Какой?

Я: Думаю, ты понимаешь – какой.

А=(ЗД)Берч,340(З)

В окне Бетти Лу появилась красная тапочка.

С разрешения наших мам мы с Пусей обе прогуляли занятия, чтоб помочь Бетти Лу пережить особо тяжелый день. К обеду она уже вполне оправилась, и нам стало так весело и хорошо, что мы задержались даже после ужина.

На Календарный холм я взяла с собой Корицу в кармане. Наверное, пусть теперь сопровождает меня каждый четверг. По крайней мере, в ее чувствах я не сомневаюсь.

Проходя по Раппс-Дэм-роуд, я смутно чувствовала: что-то появилось необычное, новое, что-то тут не так, как всегда, но голова у меня была слишком забита мыслями. И только потом, уже у самого шоссе № 113, в моих ушах вдруг раздался едва слышный шепот – даже не шепот, а шорох: «Обернись». Я остановилась, не пересекая шоссе, и поглядела в карман. Корица мирно спала. И тут опять: «Обернись». Я обернулась – и пожалуйста. На всем протяжении улицы, от самого моего дома, над каждым крыльцом горел свет. Наверное, бессознательно я сразу это заметила, поскольку даже не зажгла фонарик. Видимо, весть о календарных четвергах неделя за неделей распространялась по подожженному шнуру, начиная с Кантелло, от соседа к соседу, и вот теперь весь мой путь освещен огнями. Я была страшно тронута. Встала прямо на перекрестке Раппс-Дэм-роуд и шоссе № 113 и во все горло закричала в глубь коридора лампочек:

– Спасибо!

– Я буду вафлей!

Этот крик разбудил меня. Вчера мы с родителями допоздна задержались на спектакле в центре города. Так что сегодня я решила выспаться, ведь суббота – выходной даже для тех, кто учится дома. Но, как видишь, не вышло. Потому что Пуся оседлала меня, как заправская наездница, трясла за плечи и вопила:

– Я наряжусь вафлей! Твоя мама делает мне костюм на Хеллоуин!

Я изобразила рык – такой страшный, какой только сумела:

– Пуся, иди отсюда!

Она забралась ко мне под одеяло, прижалась, свернувшись калачиком, и горячо зашептала на ухо:

– Я буду вафлей.

Пришлось сдаться. Я соскользнула с кровати. Натянула халат. Сползла вниз по лестнице. И рухнула за кухонный стол, вполуха слушая, как мама со смехом рассказывает, что Пуся ни свет ни заря вломилась к ней (ни слова ворам-домушникам, но моя родительница отпирает входную дверь сразу, как только встает – специально на случай ранних визитов Пуси, весьма нередких, кстати) и сообщила, что хочет на Хеллоуин предстать в образе Вафли, так что не сообразит ли миссис Карауэй ей соответствующий наряд к дате?

Из меня мама предложила сделать Вилку. Тогда можно будет изобразить пантомиму, как мной поедается маленькая Вафелька.

– Да, да, да, да! Пожа-а-а-а-алуйста! – умоляющим голоском завизжала Пуся.

Но, наверное, я все же воздержусь и ограничусь сопровождением Вафли по соседским домам.

В сегодняшнем полусонном противном состоянии мне не хотелось это признавать, но вообще-то я в последнее время благодарна Пусе за ее внимание, пусть местами и докучливое. Оно позволяет мне отвлечься от мыслей, сам знаешь, о ком. С тех пор как он не явился на Календарный холм, я видела его только однажды, несколько дней спустя. Сидела себе «У Марджи», как вдруг гляжу – он направляется прямо к пончиковой с двумя из своих «пчелок». Я сразу вскочила и крикнула новой помощнице Ниве: «Скоро вернусь!» – чтобы она не убирала с моего стола. И шмыгнула в кухню, бросив самой Марджи: «Меня здесь нет».

Затем послышалось треньканье колокольчика над дверью, и пара-другая девичьих вскриков, но на этом все. Злость во мне давно потухла. Она затянулась, как старая рана, и покрылась струпьями, которые защищали меня от новых приступов боли, так что я не могла позволить Перри снова разбередить ее, хотя бы и извинениями. Довольно скоро колокольчик снова звякнул. Я высунула голову в зал. Их там уже не было.