Катя Миллэй - Море спокойствия

Я протягиваю ему одну из своих тетрадей – только так он может обо всем узнать. Но он смотрит на нее с ужасом, как на гадюку.

– Я не хочу знать, что в этих тетрадях, – произносит он, отказываясь ее брать.

Я говорю, что мне тоже не хочется знать, о чем там написано. Но раз я знаю, он тоже должен узнать. В конце концов он соглашается. Во время чтения его лицо каменеет, а все мышцы в теле сковывает напряжение. Видно, что он пытается не заплакать. А когда я показываю ему фотографии, он с силой закусывает кулак – наверное, хочет ударить что-нибудь, но здесь нечего бить. Как только мы доходим до снимка моей руки, кости которой торчали из кожи во все стороны – трудно поверить, что врачи смогли ее собрать, – он уже не может сдержать слез. И я его не осуждаю.

Я показываю Джошу видеозаписи своих выступлений и альбом с фотографиями, знакомлю его с той собой, какую он никогда не знал. При этом мы почти не говорим.

– А ты была очень хороша, – несмело нарушает он молчание.

– Я была просто великолепна, – пытаюсь я пошутить, но шутка выходит грустной.

– Ты и есть до сих пор, – отвечает он со спокойной уверенностью в голосе, сверля меня взглядом. Он всегда так делает, когда хочет убедиться, что я его слушаю. – Во всех смыслах.

Вновь воцаряется тишина. Мы сидим на диване с фотоальбомами на коленях и смотрим на бесполезное пианино в углу.

– Как бы я хотел тебя спасти, – наконец произносит Джош. Любой наш разговор неизменно сводится к этой теме. Спасение. Он спасает меня. Я спасаю его. И к его невозможности, поскольку так не бывает, да и не это нужно нам друг от друга.

– Глупость, – повторяю я его слова, сказанные на мой день рождения. – Потому что это неосуществимое желание. – Я беру его за руку, а он переплетает наши пальцы, сжимая их крепче необходимого. – Ты не мог меня спасти, – говорю я ему. – Ты меня тогда даже не знал.

– И я об этом жалею.

– Миссис Лейтон сказала, что ты тоже нуждаешься в спасении. Но я также не могу тебя спасти, – признаюсь я. Он недоверчиво косится на меня, ведь я никогда не упоминала об этом разговоре. – Я не хочу, чтобы ты спасал меня, и не могу спасти тебя. – Мне нужно, чтобы он это услышал и чтобы это услышала я сама.

Джош захлопывает фотоальбом, откладывает его на кофейный столик и морщится – я заметила, что он всегда так делает при взгляде на этот стол. Затем он поворачивается ко мне, берет мое лицо в свои ладони и целует с таким трепетом, какого я никогда не пойму. Наверное, я все-таки соврала и мне действительно нужно спасение – его своим поцелуем дарит мне Джош Беннетт. В нем обещание, напоминание о будущем и истории о лучшей жизни.

Когда он чуть отстраняется, то смотрит на меня так, будто не может поверить, что я до сих пор здесь. Мне хочется, чтобы этот взгляд не прерывался.

– Эмилия, – произносит Джош, и тепло его голоса согревает мне душу. – Ты спасаешь меня каждый день.

Джош

Я прощаюсь с ней, стоя возле ее дома. Спустя два дня после моего приезда сюда. Спустя два дня после того, как я узнал правду. Спустя два дня после того, как она вернулась ко мне. Все эти два дня я пытался смириться с тем, что снова ее потеряю.

Я думал уехать завтра, но знаю, что нужно это сделать сегодня.

Мы стоим, прислонившись к моему грузовику, и неотрывно смотрим в землю, словно в ней хранятся все тайны вселенной. Одна ее рука сжата в кулак, мысок ботинка снова выводит круги на земле. От этого мне тошно на душе, потому что напоминает о том, о чем думать не хочется.

Она сказала родителям, что хотела бы вернуться со мной. Им эта идея не понравилась, однако они, хорошо зная свою дочь, понимают, что запретами много не добьешься. И все же я собираюсь ее отговорить.

Я беру ее за обе руки и притягиваю к себе, вынуждая встать передо мной: хочу видеть ее лицо, когда буду говорить все то, что должен сказать. Наверное, это ошибка: при одном только взгляде на нее в моей голове мелькает мысль, что Бог, возможно, не так уж сильно меня ненавидит. Я присматриваюсь лучше и осознаю, что это миг расставания и мне необходимо прикоснуться к ней еще раз. Если мне суждено поцеловать ее в последний раз, я хочу знать, что этот поцелуй последний. Я провожу пальцем по ее шраму вдоль волос. Не знаю, кто из нас сделал первый шаг, но вот ее губы уже накрывают мой рот, моя рука запутывается в ее волосах, и мы целуемся со всем сожалением и отчаянием бесчетного множества дней. Она вдавливается в меня всем телом, я крепко прижимаю ее к себе, словно пытаюсь впитать ее целиком одним лишь усилием воли.