Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Казалось бы — нелогично. Последние несколько лет Мария Сергеевна вела себя так, будто задалась целью добиться разрыва с мужем — но! Искать логику в человеческих поступках — не смешите кур, господа хорошие! Смешанные с желанием повелевать чувство вины и потребность в страдании — да это такой коктейль, от которого впору закружиться не обыкновенной женской головке, а голове не в пример более умудрённой — от корки до корки усвоившей содержимое нескольких немаленьких библиотек! И, стало быть, нет ничего удивительного в просьбе Марии Сергеевны, уберечь мужа от чар какой-нибудь гнусной великореченской соблазнительницы: ведь её стремление преобразовать плотскую связь с Лёвушкой в духовный союз, несомненно — Добро, а постельные происки неведомой интриганки, разумеется — Зло. А уж если этой мерзавке удастся разлучить её с мужем — то Зло Абсолютное.

Однако на Нечистого подобные доводы не производили должного впечатления, и он, выждав когда Мария Сергеевна, встав с молитвы, наведёт в квартире идеальную чистоту, принялся за своё:

«Бросит, Мария, бросит! Что тебе говорил психиатр Извеков — а? Что делает сильный, неагрессивный мужчина, когда «законная стерва» доводит его до ручки — уходит, Мария! Раньше или позже — но обязательно! Ах — любовь? Ну, да, ну, конечно… любовь палача к жертве! Волка к ягнёнку! Или ты воображаешь, что, заставляя мужа страдать вместе с тобой, пробуждаешь в нём со-страдание? Так сказать, повышаешь его нравственный уровень? Развиваешь в духовном плане? Брось, Мария! Нравственность и принуждение, насилие и духовность — несовместимы! Ваша Церковь постоянно талдычит о десяти Моисеевых заповедях как о чём-то жутко высоко моральном, не желая замечать, что это всего лишь краткий перечень статей из уголовного кодекса древних евреев! За нарушение большинства которых полагалась смертная казнь! Перечитай, Мария, «Второзаконие». А то, что они сформулированы поэтическим, присущим зачаточному правосознанию, языком — поверь Мне! — не говорит об их особенной духовности. В то время как единственную, действительно исполненную высшей духовностью, заповедь Христа — помнишь, «…да любите друг друга»? — все, называющие себя христианскими, церкви за две тысячи лет не смогли постичь даже в отрицательном смысле: ну, чтобы не причинять вреда ближнему… Хотя… здесь, наверное, Я не прав — ваше лукавство поистине безгранично! Декларировав абсолютный приоритет души над телом, вы — якобы для её спасения! — над телами ближних позволяете себе вытворять такое… Я, знаешь, не слабонервный, но как вспомню, какие лютые муки и казни одни «правильные» «христиане» с восторгом вменили себе в обязанность учинять над другими — «неправильными» — мороз по коже! Которой у Меня, правда, как у Существа чисто Духовного, нет… и хорошо, что нет! Не то бы ваши (во имя любви любящие залюбливать до смерти!) пастыри сто тысяч раз ухитрились бы с Меня — с живого! — её содрать. А каково самомнение?! Ничего не зная о душе, мечтаете её спасть умучиванием плоти? И ладно бы — только своей! Вот ты, например, Мария, почто так жестоко истязаешь своего Льва? Понимаю — нравится! Но неужели для реализации своих садистских наклонностей ты не могла найти более мягкие формы? Вспомни недавний сон? Ну, когда тебе привиделось, что ты своего Лёвушку наказываешь как озорника-мальчишку? С нежностью и любовью — а? А если бы не во сне — если бы наяву? Говоришь — не согласился бы?.. Не знаю, Мария, не знаю… Ах, о подобном желании тебе было бы стыдно даже и заикнуться мужу?.. Как же — любострастие, извращение… вот, вот, Мария! А притворяться бревном в постели тебе не стыдно? Это, по-твоему, не извращение?»

Дух Марии Сергеевны, не готовый к столь яростной атаке Врага, изнемогал под бременем огульных обвинений, от Пречистой Девы не было поддержки, и женщина — в отчаянии, из последних сил! — смогла только перекреститься, да произнести классическую формулу искушаемых подобным образом христианских подвижников:

— Сатана, изыди!

«Ха, ха, ха, Мария! Отчураться вздумала? А плюнуть при этом в Меня забыла? И правильно! Не плюй, как говорится, в колодец. Что? В зловонную лужу? Нет, Мария, в кладезь тебе недоступной мудрости… Какой ещё мудрости? Ничего нового в сравнении с Лёвушкиными кощунствами и мерзостями психиатра Извекова Я тебе не сказал? А ты что же — ожидала от Меня Божественных откровений? Будучи — по суетности, чёрствости и душевной слепоте — совершенно невосприимчивой к этим откровениям! Уж если хочешь знать, твой Лев Иванович несравненно больше тебя готов к принятию Горнего Света! Вспомни, Мария: после злосчастного аборта кто тебя смог утешить? Возвратить тебе даже не радость жизни, а нечто гораздо большее — желание жить? И в Церковь — вспомни, Мария, вспомни! — кто, спрашивается, тебя привёл? К отцу Александру Меню… Ну да, конечно, откуда Лёвушке тогда было знать, что уже через несколько месяцев этот светоозарённый пастырь найдёт мученическую кончину от рук строителей царства Ваала… и ты угодишь под железное крылышко отца Никодима? Которого, между нами, к служению тоже — привела нечистая совесть… как, собственно, и Петра, и Павла… Как и тебя, Мария… к такому «воцерковлению», от которого твой Лев волком готов завыть! Да, в общем-то, и воет — про себя, ночами… что называется, отблагодарила мужа по полной программе! А туда же: ах, любострастие, извращение — грех… Нет, Мария, если бы было уже не поздно, Я бы обязательно дополнил «епитимью» доктора Извекова: велел бы тебе явиться к мужу не просто голенькой, а с «воспитательным» кожаным пояском в руке — ну, как это тебе приснилось. Уж не знаю, насколько бы Лев Иванович вдохновился такой идеей, но, думаю, поиграть с тобой в маленького непослушного мальчика согласился бы без особенных возражений. У него же Венера и Марс в Тельце — так что немного телесной боли от любимой женщины твой муж вполне бы мог воспринять как ласку… только, Мария, поздно! Ничего ты уже не поправишь! Никакими средствами — даже если, как в шутку тебе посоветовал психиатр Извеков, сама вложишь в Лёвушкину десницу пучок берёзовых розог и заголишь свои пышные телеса… поздно, Мария, поздно! Как, опять-таки справедливо, заметил доктор Извеков, никакая земная любовь не вечна. Особенно — когда без взаимности… или ты воображаешь, что продолжаешь любить мужа? Вздор, Мария! Любить — являясь ледышкой в супружескую постель? Это, знаешь ли, крайне тяжёлое извращение! Куда более тяжёлое, чем отказ от половой жизни вообще! Всего на шаг отстоящее от того людоедского восторга, с которым ваши муколюбивые пастыри ещё совсем недавно сжигали инакомыслящих! И это, Мария, ты смеешь называть любовью?! Извращённый эгоизм пополам с ревностью — любовью к мужу? Опомнись, женщина! И пока не поздно — смирись… Нет, если бы твой Лев Иванович не влюбился всерьёз — он продолжал бы маяться рядом с тобой… и состарился бы… и одряхлел, и… проклял тебя, сходя в могилу! За то, что, из любви к тебе, вторую половину жизни он — в лучшем случае! — жил наполовину. Отчаянный недостаток телесных ласк восполняя — по стариковски — дешёвым телевизионным «порно». Нет, нет, нет, Мария! Смирись и возрадуйся! Ибо твой Лев наконец-то обрёл любовь! Сластолюбивой, слабой, порочной — но, в отличие от тебя, Мария, — самозабвенно его полюбившей женщины. Полюбившей такого, как есть: маловера, скептика, выпивоху, ехидину, празднослова, астролога — со всеми его слабостями и недостатками. И, главное, не мечтающую — потакая своему дьявольскому властолюбию! — с ними бороться. И уж — конечно же! — нисколько не помышляющую о спасении его души. Стало быть, хвороста для сожжения не приготавливающую…»