Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Я слышала, Лёвушка, ты в Великореченске хочешь задержаться ещё на несколько дней? Ну, чтобы обратиться в милицию — из-за Алексея? По-моему, зря, не найдут они этих гадов ни за какие деньги, но всё равно — спасибо. Так вот: если тебе почему-нибудь станет неудобно у Танечки, — женщина не удержалась от маленькой шпильки, — то ни к Мишке, ни к Юрию, ни к кому-нибудь ещё из алкашей-художников в мастерские не суйся — упоят до смерти. Особенно — Мишка. Ты тогда, знаешь, давай ко мне: ну — по старой памяти. Какие бы размолвки промеж нас не выходили, а всё же мы с тобой, Лёвушка, старые друзья. Опять-таки — с Машей твоей хорошо знакома…

Движимая всеобщей «платонической» бабской ревностью, снова будто бы невзначай съехидничала Валентина. И снова переменила тему:

— А за деньги, Лев, большое спасибо. Мне Наташа передала вчера. Я поначалу, ну, дура дурой, вздумала отказаться — ишь! Принцесса, понимаешь ли, на горошине! Да, слава Богу, тут же сообразила — ты ведь предложил от чистого сердца! И, главное — не мне, а на похороны Алексея. На похороны — правда — мы сами. В общем-то, обошлись. Но всё равно — эта выставка только на две недели, а в Доме Культуры Водников обещали постоянную экспозицию. Конечно, помещение бесплатное, да и с перевозкой тоже — дают автобус. Но ведь чтобы совсем без денег — так не бывает. Аккуратно всё погрузить, перевезти, развесить — работяг я наших что ли не знаю! Это же одной водки — разориться можно! А купят ли хоть что-то из Лёшенькиных картин — Бог весть… хотя — один деятель вроде бы собирался… но… черт его знает… у богатых свои причуды… так что, Лев, ещё раз — большое спасибо. И, знаешь… если тебе на выставке что-нибудь понравится… только не подумай — я не взамен, я тоже от чистого сердца… возьми на память об Алексее…

— Спасибо, Валечка! Мне, правда, не ловко, но… у Алексея, понимаешь ли, мне нравится всё… и что же?.. так и подаришь всю выставку? Разумеется, шучу, извини — если глупо. Но что-нибудь небольшое — да… с твоего великодушного позволения… этюд на память — действительно! Возьму с большой радостью. Спасибо, Валечка!

Растрогавшись, соврал Окаёмов — нравилось ему далеко не всё из написанного другом. И более: из прежде виденного, нравилось ему мало что… но, во-первых, кто он такой, чтобы, не разбираясь, судить о живописи?.. а главное — в любом случае вдове говорить о муже допустимо лишь в превосходной степени! И ещё: не взять на память об Алексее хотя бы крохотного этюда — смертельно обидеть Валечку. И неважно, что на стенах окаёмовской квартиры висят уже девять, в разные годы подаренных ему Алексеем, больших картин — главное, выразить своё восхищение. Притом, что в действительности из всего созданного другом по-настоящему Льва Ивановича восхитила только одна работа. Которую — увы! — ему казалось кощунством не то что бы попросить в подарок, но даже обратиться к Валентине с просьбой о её продаже. Особенно — последнее: святыни не продаются! А вырезанное Алексеем «Распятие» — святыня!

Объяснившись, Окаёмов и Валентина присоединились к многочисленной группе друзей и поклонников Алексея Гневицкого — перед перегороженным голубой ленточкой дверным проёмом ожидающих открытия выставки. Наконец председатель местного отделения Союза Художников обратился к собравшимся с дежурной речью, в которой выразил соболезнование по поводу безвременной трагической гибели талантливого живописца и кратко напомнил о его развитии и становлении под приглядом бдительного ока старших товарищей. Своё недолгое выступление седобородый оратор завершил благодарностью великореченскому Мэру за то, что тот в наши трудные времена находит в себе силы заботиться о процветании искусства в их родном, славном традициями, старорусском городе.

Погрустневший от этой казёнщины Лев Иванович рассеянно шарил глазами по стенам тесного зальчика, но ничего примечательного, кроме пересечённого наискось траурной чёрной лентой фотографического портрета друга, не обнаружил. Несколько повешенных в этом небольшом помещении этюдов Алексея Гневицкого не произвели особенного впечатления на астролога: пути-дороги, озёра-речки, закаты-рассветы, поля-лесочки, дожди-туманы ему казались виденными и преревиденными сто тысяч раз. А о том, что вот эта, отразившая солнце лужа не «выпадает» из маленького прямоугольничка холста только за счёт «дьявольски точного сочетания бледно-фиолетового с тёмно-зелёным» — о чём на ухо Окаёмову сообщил вновь «материализовавшийся» Мишка — далёкий от профессиональных тонкостей Лев Иванович, разумеется, судить не мог.