Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

После этого объяснения Елена Викторовна неожиданно для себя убедилась, что её муж вовсе не такой рохля, как ей казалось — в принципиально важном умеет настоять на своём! — и стала относиться к нему со значительно большим уважением, чем прежде. Всё-таки, несмотря на два иностранных языка и все, прочитанные ею, «умные» книги, в душе она оставалась крестьянкой и в мужчине в первую очередь ценила силу — если не непосредственно физическую, то хотя бы силу характера.

Пересмотрев программу, Николай Фёдорович, кроме школьных занятий, оставил только английский с французским и, по выбору девочки, плавание. И Настенька расцвела — появилось время играть, общаться с подружками, читать первые (самые важные в жизни!) книжки. И, разумеется, потянулась к папе: хотя объяснение с женой по поводу воспитания дочери у Николая Фёдоровича состоялось строго наедине, но Настенька знала без всяких слов, кто освободил её от немыслимых перегрузок — детская интуиция, как правило, безошибочна. Будто бы — идиллия… но!

Теперь — в свой черёд! — начала ревновать Елена Викторовна: с благодарностью принимая от папы всё (даже нахмуренные брови), маму девочка только слушалась — как имеющую власть. Конечно, если бы не многочисленные «романы», которыми госпожа Караваева к этому времени стала несколько злоупотреблять, она бы так просто не отступилась от Настеньки: ведь материнская любовь — это страшная сила, и девочка, в конце концов, ей бы обязательно покорилась, но…

…к маю девяносто восьмого года положение вещей сложилось так: любящий до обожания жену и дочку пятидесятидвухлетний профессор, любящая отца и побаивающаяся маму Настенька, и, наконец, госпоже Караваева — уважающая мужа, ревнующая и, конечно же, несмотря на внешнее охлаждение, болезненно любящая дочку — пылающая неукротимой страстью к шестнадцатилетнему Андрюшеньке Каймакову.

И когда в одиннадцатом часу вечера Николай Фёдорович Караваев, услышав телефонный звонок, снял трубку и узнал от жены, что сегодня она не придёт ночевать домой, это не явилось для него неприятным сюрпризом: слава Богу! Не разрыв, а очередной загул! И, надо надеяться, не чреватый опасными последствиями. Роман с шестнадцатилетним мальчиком — не серьёзно. Вернее, чувства к нему у Леночки наверняка самые серьёзные — ведь бедная девочка ни с кем не может переспать без «безумной любви»! — однако в перспективе… нет, разумеется! Чтобы тридцатитрёхлетняя женщина вышла замуж за шестнадцатилетнего… не в России! Во всяком случае — не его жена. В глубине души — несмотря на образование — крестьянка. Какой бы эмансипированной «бизнесвумен» она ни старалась выглядеть внешне.

…Пока Окаёмов с интересом рассматривал заговорившего с ними мужчину — невысок, худ, бледен — нетерпеливый задиристый Михаил немедленно перешёл в атаку:

— Какие, к чертям собачьим, Тёмные Силы?! Насмотрелись американских «ужастиков» — ну, где маньяки, покойники, упыри, вампиры — и теперь, бля, как дети! Верят во всякий вздор! Ещё бы — очень удобно! Вместо того, чтобы искать тех алкашей, которые убили Лёху, свалить всё на инфернальные силы! Скоро — вообще! В милиции о причинах смерти станут писать: задушен русалкой! Разорван оборотнем! Погиб от потери высосанной вампиром крови! А что — очень удобно! Искать никого ни хрена не надо! Хотя — нет! Надо! Русалок, ведьм, колдунов, масонов, еретиков, «голубых», вампиров! Новых, значит, врагов народа! Ну, этих-то голубчиков наша доблестная милиция начнёт отлавливать косяками! При её-то «гуманных» методах! А в Думе какой-нибудь господин-товарищ Адско-Райский — в душе не просто садист, а маньяк-убийца — толкнёт закон о смертной казни для этих мерзавцев! Да ещё — на костре! Из соображений высшего гуманизма — чтобы, значит, очистились перед смертью! Муками искупили грехи перед идущей в «светлое капиталистическое завтра» Россией! Или — в «коммунистическое»! Один хрен! Для господ-товарищей адско-райских не важно куда — главное, чтобы Россия шла, а они её погоняли! Сидя на шее у вымирающего народа!

Пламенное красноречие опьяневшего от собственных слов художника захватило не только Льва Ивановича, но и спровоцировавшего эту темпераментную филиппику незнакомца. Дождавшись паузы в Мишкином монологе, он обратился сразу к обоим — Плотникову и Окаёмову:

— Извините, что вмешался в ваш разговор, но, по-моему, это важно. Да, меня зовут Павел Савельевич. Вас, — кивок в сторону художника, — я знаю. Вы — Михаил Андреевич. А вы? — быстрый поворот головы в направлении Окаёмова, — если представитесь, буду весьма признателен…