Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

(Разумеется, всё сказанное — очень сильное упрощение: в действительности Елена Викторовна была несравненно умней, противоречивей, сложней, обаятельней, тоньше — и… тем не менее…)

Будучи в этой пресловутой «войне полов» заведомым аутсайдером, Николай Фёдорович во многом как нельзя лучше соответствовал социально-эротическим потребностям Леночки Соловьёвой — во многом, но не во всём: его отнюдь не пламенный темперамент не мог, в конце концов, не породить желания восполнить «домашние недостачи» поисками на стороне. Не сразу. Только спустя едва ли не год, после рождения дочери, Елена Викторовна начала открывать для себя радости сексуальной жизни: чёрт! А ведь та же Милка, говоря о прелести любовных соитий, похоже, что не врала! Временами — действительно — улетаешь! А она-то дурочка…

И по мере того, как в закомплексованной деревенской девочке пробуждались одновременно и личность, и женщина, «улетать» ей хотелось всё чаще и выше — чтобы, разделяя её страсть, в любовной судороге содрогались звёзды. А поскольку Николай Фёдорович к таким полётам был не способен, то скоро явились «спутники» — грубовато-чувственная красота высокой брюнетки нашла своих поклонников среди зарубежных партнёров фирмы «Здоровье нации». А уж когда Елена Викторовна обзавелась «собственным» Домом Моделей…

Разумеется, с самого начала их супружеского союза Николай Фёдорович был готов к такому повороту событий и даже слегка удивлялся тому, что не сразу, а спустя лишь четыре года после свадьбы присоединился к почтенному ордену рогоносцев. Беспокоился же профессор только о том, чтобы его обожаемая супруга не влюбилась всерьёз и надолго: увы, Елена Викторовна всецело разделяла сложившийся в общественном мнении стереотип, что женщина, «изменяя», непременно должна влюбляться — влюблялась негодница! Едва ли не в каждого из своих постельных партнёров! Тем самым, обрекая мужа жутким душевным терзаниям: а ну как, действительно, возьмёт и скажет: надоел, ухожу к другому? И уведёт с собой Настеньку?!

Любовь к дочери у Николая Фёдоровича разгорелась исподволь, незаметно, со значительным опозданием: до двух лет не только не было никакой любви, а напротив, существовала нелогичная, родственная детской, ревность: почему Леночкины внимание и заботу ему приходится разделять с каким-то жалким комочком противно орущей плоти? Ревность настолько глупая и постыдная, что Николай Фёдорович не признавался в ней сам себе, объясняя отсутствием отцовского инстинкта раздражение из-за нарушавшей привычный жизненный уклад малютки-дочери. Затем, когда девочка залопотала и встала на ножки, появилась привязанность. И только значительно позже — когда Настеньке исполнилось пять лет — то, что с некоторыми натяжками можно назвать любовью.

Однако настоящая любовь пришла вместе с жалостью: именно в этом возрасте — лет с четырёх-пяти — Елена Викторовна, одержимая манией «всестороннего гармонического развития», отчаянно загрузила девочку: английский, французский, музыка, художественная гимнастика, плавание. А в скорой перспективе уже маячили: фигурное катание, обучение на компьютере, японский. Поначалу это, оправдываемое заботами о всестороннем развитии личности, родительское тиранство оставалось вне поля зрения Николая Фёдоровича: действительно, чем раньше начнёшь изучать иностранный язык, тем лучше его усвоишь. И на редкие жалобы Настеньки папа не то что бы вовсе не обращал внимания, но, утешая дочь, говорил ей обычные благоглупости: дескать, знание — сила, ученье — свет и прочее, не менее омерзительное для замученного ребёнка. И только позже, когда девочка пошла в первый класс, её раздражительность, слёзы, приступы демонстративного непослушания, а особенно увиденная им однажды, до густой красноты исхлёстанная ремнём маленькая детская попка заставили профессора по-иному взглянуть на пользу образования: Господи! Образование для ребёнка или ребёнок для образования? То есть — для удовлетворения садистских наклонностей его родителей и педагогов?

И вот тогда-то щемящая жалость, а вместе с ней и любовь к юному беззащитному человечку, наконец, пронзили сердце Николая Фёдоровича — бедная Настенька! Только потому, что она слабее — терпеть тиранические замашки мамы? А он — сволочь! — порой едва ли не умилялся: ах, какая у нас славная девочка! Постоянно занятая, воспитанная, прилежная — в семь лет лопочущая на двух языках! Бренчащая на пианино и рисующая гуашью! А что это стоит Настеньке, что в семь лет она на грани нервного истощения, он — «высоколобый» эгоист — напрочь проглядел! И, ознакомившись с распорядком дня девочки, окончательно выведенный из себя профессор объяснился-таки с женой: Леночка, да как можно?! Чтобы семилетний ребёнок был занят едва ли по двенадцать часов в сутки? Да ещё — под угрозой ремня! Ты что — действительно? Желаешь вырастить из неё разносторонне образованную рабыню?