Александр Ступин - Чёртовы свечи

Ну вот сварили мы обед. Перед этим Борис Иванович постарался с ведёрком и кастрюлькой лихо взобраться по склону. Я обернулся и увидел его стоящим опять внизу. Он был несколько растерян. «Как грохнулся, не понял. Раз, и всё», — бормотал он. Воды у нас не стало. Набрали из Тары. А ведь из рек у нас давно не пьют.

Когда мы закончили обедать и сели в лодку, подул ветер. Волны поднялись даже в Таре. Борис Иванович сказал, что, если такой же ветер будет на Иртыше, переправляться не будем. А я подумал: «А куда вы денетесь?» В том, что я поплыву в любой ветер, сомнений не было. Так что и он бы остался в байдарке.

Ветер был прекрасен, пока дул в спину. Хоть не мешал. Но вскоре река повернула, и на отдельных её участках мы еле выгребали против ветра. Мы за 5 км выдохлись совершенно. Но вдруг закапал дождь. Борис Иванович хотел переждать, но я уговорил его идти дальше. В кипящей от ветра и дождя Таре мы смотрелись очень мужественно. В последние 10 км дождь перестал капать; заполыхало небо молниями, громы грохнули, и представление началось. Борис Иванович спокойно на этот раз прокомментировал, что ни из одного путешествия он без приключений не выбирался. А приключения повалили одно за другим…

Я сидел в байдарке в одних плавках под хлеставшим дождём и холодным ветром, неистово работая веслом. Только работой и согревался. Борис Иванович просто ругался: речь была отрывистая, с короткими паузами. Слышались между известными и малоизвестными мне нецензурными словами упоминания реки, меня, Сибири, погоды, грозы… Поначалу я смеялся, но потом настолько замёрз, что челюсти свело, и сил хватало только на икание. Гребу и икаю.

Небо, река, берега слились в одно сплошное серое месиво. Мы уже не могли спрятаться от дождя, он лил, не прекращаясь, а мы уже были настолько мокрые, что никакая сила не заставила бы нас сесть в лодку вновь, если бы мы вдруг остановились, чтобы переждать непогоду. Наконец-то мелькнула Усть-Тара. Отметку в 10 км мы не видели, стоявший впереди столб мог бы стать утешением… «5 км» встретили тяжёлыми вздохами.

Вот он, Иртыш! Тара запетляла, закрутила, заметалась из стороны в сторону, как хвост сучонки в крестьянском дворе. У каждого поворота Борис Иванович сипел: «Иртыш! Иртыш!» Мы подплывали поближе и видели, что это всё ещё была Тара, Тара, Тара…

Но вот «0» отметка и Иртыш! Мы обменялись мужскими рукопожатиями. Борис Иванович твёрдым голосом Наполеона, возвращающегося в Париж по Смоленской дороге, прокричал: «Вперёд! Проскочим Иртыш, пока не выскочила "Ракета"!»

Из последних сил рванули байдарку нашу вперёд, и она врезалась в волну Иртыша — скрипнула-взвизгнула, как ездовая собака, почувствовавшая близость дома; высунув язык, хромая на все четыре лапы, потянула из последних сил сани по хрустящему снегу…

«Вперёд!» — орал Борис Иванович, не слыша и не видя ничего впереди. А там стояли вешки, которые что-то означали. Я робко высказал свои мысли вслух насчёт вешек, но Борис Иванович знал, что знал, и мы на полном ходу сели на мель. Лил дождь, дул сильный холодный ветер, а мы стояли прямо посередине реки. Минут 15 сползали. Я толкал байдарку из воды, а Борис Иванович, сидя в байдарке, отталкивался концом весла. Сняли с мели.

Когда нос байдарки уткнулся в берега, я был сине-зелёного цвета от холода. Пальцы рук не разжимались, удерживая весло. Я потерял равновесие и упал в Иртыш. Чуть согрелся в воде градусов 20.

Мы вытащили вещи из байдарки и снесли их к высокой одинокой иве. Ругаясь с Борисом Ивановичем, я зачем-то разжёг костёр, жевал хлеб от дикой усталости и холода. Потом стал согреваться. Борис Иванович отдал мне свою сухую майку, так как ни одной сухой вещи у меня не оказалось. Дождь перестал лить. Разобрали байдарку, сложили вещи и двинулись на большак. Путь в 10 км мне показался невероятно длинным и тяжёлым. Мне приходилось часто останавливаться, потому что ремни чехла-пенала с каркасом лодки впивались в шею, а рюкзак с влажной оболочкой байдарки давил на плечи. Казалось, чуть толкни меня, упаду и не встану.

Вот и деревня Черняево. Автобус будет только утром. Сумерки уж спустились. У меня опять застучали зубы. Борис Иванович попытался попроситься на ночлег. Я к его идее отнёсся равнодушно: не то чтобы не хотел этого, но не любил кого-то стеснять. К тому же старые русские обычаи ушли давно. Понятие «пустить на постой» — забыто. Так и случилось — никто нас не пустил. Мы забрались через окно в заброшенный дом, разгребли в темноте мусор на полу и, что-то подстелив на пол, упали замертво от усталости. Борис Иванович обмотал меня войлочной подстилкой. Всю ночь я трясся от холода. Думал, заболею. Было сыро от вновь пошедшего дождя.