Джоан Рамос - Ферма [litres]

Клиенты Лайзы прибыли из Нью-Йорка. Набежали толпы врачей и адвокатов. Координаторы, разбившись на пары, оживленно перешептывались и умолкали, когда Мэй проходила мимо.

Как ни странно, клиенты, которые по приезде были настроены более чем решительно, отказались от крутых мер после длительного разговора с Лайзой. Они беседовали с ней в ее спальне за закрытой дверью, и Мэй понятия не имеет (она бы душу продала, чтобы узнать), какую черную магию Лайза использовала, стремясь спасти себя и будущий бонус.

Клиенты обещали не требовать возврата денег, хотя надзор за хостами в «Золотых дубах» назвали «явно слабым». (В ответ Мэй опустила голову как можно ниже, чтобы клиенты Лайзы не увидели огонь облегчения, вспыхнувший в ее глазах.) Они потребуют возмещения ущерба, лишь если Лайза подцепит венерическое заболевание, которое может нанести вред ребенку. Однако им не кажется, что вероятность этого велика, ведь Лайза поклялась, что они с Хулио занимались только оральным сексом и она заставила его сначала сделать анализы. (Мэй поражается, что клиенты – выпускники Йеля и Брауна, сделавшие выдающуюся карьеру: муж в технике, а жена в моде, – все еще доверяют этой вероломной гадине.) Они даже не разрешили подвергнуть Лайзу заслуженному наказанию.

Прежде чем Мэй, очень взволнованная разговором, но пытавшаяся это скрыть, смогла сформулировать ответ, отец продолжил:

– В конечном счете вина за этот злосчастный эпизод лежит на царящей в «Золотых дубах» гиперстрогости. Молодые женщины, особенно беременные, имеют свои потребности. Не лучше ли признать этот факт? Надо проверять посетителей мужского пола на венерические заболевания и регулировать сексуальные отношения, а не криминализировать их, загоняя в подполье и в конечном итоге подвергая опасности ребенка. Это как война с наркотиками, если вы следите за связанной с ней дискуссией, – объяснил он.

На нем была кашемировая куртка с капюшоном и расшнурованные кроссовки «Адидас», но Мэй знала, что он «стоит» около трехсот миллионов долларов (согласно текущему курсу акций его компании). Рука клиента лежала на стройном бедре жены.

– Мы либертарианцы, – добавила та, закидывая ногу на ногу, и ее колготки зашуршали.

Вспомнив самодовольную улыбку, промелькнувшую на покрасневшем от слез лице Лайзы, Мэй чувствует, как к горлу подступает желчь. Она качает головой, пытаясь избавиться от негативной энергии, и заставляет себя выглянуть в окно машины. Многочисленные исследования показывают, что пристальный взгляд на воду замедляет сердцебиение. Зелень тоже оказывает успокаивающее действие. Не в силах найти подходящую группу деревьев, Мэй устремляет взгляд на Ист-Ривер, на ее серые воды, неумолимо стремящиеся к океану.

Обычно Мэй находит вид рек, заключающих Манхэттен в свои змеиные объятия, возвышенным. Бесчисленное количество раз она мчалась по шоссе Рузвельта или по Вест-Сайдскому шоссе и чувствовала подъем при виде сверкающей воды с одной стороны и небоскребов Манхэттена с другой. Пролеты мостов, игрушечная серо-зеленая статуя Свободы, парусники, буксиры, водные такси, иногда пожарные катера – и только полоска шоссе рядом с ними: рев городских автобусов, тротуары, кишащие пешеходами, курьеры на велосипедах, пробирающиеся сквозь неподвижные транспортные пробки.

В такие моменты Мэй переполняет страстная любовь к Нью-Йорку, совершенно в духе Айн Рэнд. Это город Мэй , город, полный возможностей. Ей нравятся его вонь, грязь, изобилие. Ей по душе, что этот наглый, неуклюжий, жестокий город-монстр является не библейским чудищем, а просто клочком земли, отделенным от остальной Америки.

Но не в этот день. Сегодня волшебство ушло. Река угнетает Мэй. И небо тоже, низкое, свинцовое и какое-то грозное. Даже небоскребы потеряли большую часть своей высоты, окутанные низкой завесой не то тумана, не то облаков.

Мэй внезапно охватывает ужас. Мурашки бегают по ее рукам вверх и вниз. Это предзнаменование? Она облажается в разговоре с Леоном?

Машина останавливается перед «Холлоуэй-клубом». Начался дождь. Карлос, пожилой швейцар, открывает дверь, и его зонтик нависает над Мэй так, что ни одна капля не попадает на ее костюм. Мэй тепло приветствует старика – она взяла его на работу, когда управляла клубом, уже тогда он был близок к пенсионному возрасту, но ей понравилась его выцветшая элегантность – и сразу чувствует себя лучше. Когда Мэй видит, что женщина в гардеробе тоже одна из тех, кого наняла она, настроение улучшается еще больше. Они обнимаются, Мэй спрашивает о ее детях (мальчики-близнецы и дочь от первого брака). Гардеробщица явно тронута тем, что она помнит. Принимая у Мэй пальто «Берберри» и вешая его на мягкие плечики, она тихо замечает, что без прежней хозяйки клуб стал совсем не тот.