Алекс Гарридо - Книга Дока [litres]

– Однажды коллега, работавшая с детьми, рассказала ей случай. Как на детской площадке брезгливо обходили ребенка… Такого ребенка. Неправильного. Дети-то ничего, а вот родители… Как от прокаженного. И с осуждением смотрели на его мать, которая привела его. И даже говорили ей, что она должна увести своего урода, чтобы не травмировать их нормальных детей.

И этой женщине, потерявшей любимого и не ставшей матерью его детей, захотелось, чтобы с ней была такая девочка. Вот такая… которую боялись бы обидеть. Пугающая и беззащитная. Может быть, для нее это была история о ее любви.

И она придумала себе, что ее любимый жив, что он привез из далекой страны несчастного изуродованного ребенка. Что они вместе растят свою страшную приемную дочь.

На самом деле она ничего особенного не придумала. Про него – всё правда, он такой и был. И если бы с ним такое случилось – он так бы и сделал, так бы и поступил.

И про меня тоже всё правда. Всё так и было.

Просто это не случилось с ним и с ней. Но могло бы случиться. И тогда они бы так и поступили, как она придумала.

Она сложила эту историю из осколков того, что было на самом деле. Культ калаверы, секретные командировки ее мужчины, кукла канадских дизайнеров. Чтобы всё могло сделаться настоящим, надо, в общем-то, немного. Всего лишь что-то такое, материальное, реальное здесь, за что может зацепиться другая реальность.

Вот эта деревянная пирамида, построенная ради игры. Из нее легко получился настоящий храм, мой дом. И я до сих пор люблю спать здесь. Примерно так же из того, что было на самом деле – из отваги и силы моего отца, из любви и печали моей матери, из несчастья и страдания какого-то ребенка где-то когда-то, – из всего этого зародилась я.

Я полагаю, женщинам вообще легче дается творить из духа материю, а мужчинам – из материи дух. Хотя они все могут и то, и другое. Просто кое-что получается само собой, естественным путем. Так вот, моя мать создала меня из несгибаемого духа моего отца и своей бесконечной любви, из горя и страданий всех детей и особенно девочек этого беспощадного человечества, из отваги и милосердия, из человечности и страха.

Хотя что-то такое – вот как эта дощатая пирамида – уже было. Может быть, это была кукла твоей сестры. И смерть.

– Получается, что любовь… – Док нахмурился, подбирая слова. – Любовь не побеждает смерть, она ее удочеряет.

Калавера медленно кивнула.

– Но как ты впуталась в мою историю?

– Я? Впуталась? – она усмехнулась. Было сколько-то горечи в ее усмешке, сколько-то удивления.

– Сначала я еще не была такой, какой ты видишь меня сейчас. Нигде, кроме ее воображения. Она вела этот дневник сама, а после сделала из него книжку с картинками. Меня не было по-настоящему. Но потом ты потерял Клемса и устроил свой гребаный тайгерм – в первый раз. Ты умирал так долго, что я не могла не услышать. Я, смерть. Ты звал и отталкивал. Вгрызался, когтил, как тигр – и вырывался, как та Фетида. Ты создавал меня заново каждый раз… И создал насовсем. Вот и всё, что я знаю о себе, всё, что могу сказать. С точки зрения рациональной науки это всё не объяснимо, следовательно, невозможно, но ты видишь – ты весь день и половину ночи здесь без перчатки, а они тебя не нашли. Только вот беда: ты застрял здесь, а я застряла с тобой.

– Ладно, – сказал Док. – Давай выбираться. Только вот еще. Откуда взялась рыжая? И та, другая, Мадлен?

– Ой, да брось, сейчас полно народу мечтает, что они – рыжие ирландские девчонки без башни. Ну или еще какие фейри. И вампирских девочек полно. Дети всегда придумывают что-нибудь о себе, и необычных кукол в мире понаделали с избытком. Но то дети. Им можно. А ты создал нас. Видишь, что бывает, когда в это верит взрослый? Настоящий взрослый, не просто галстук-пиджак-портфель или каблуки-помада-паркер. Настоящий живой и сильный взрослый. Вот что с ним происходит, когда он верит в волшебных кукол, фейри, вампиров и девушку-смерть.

Док покачал головой, допил кофе из крышки термоса.

– Это же, натурально, сумасшествие. Безумие. Потеря связи с реальностью, как сказал бы Гайюс. Болезнь.

– А какая тебе разница, на что это похоже? Ты хочешь Клемса, живого, с тобой? Так мы идем, мы идем.

– И вот это всё, эти превращения… Раздвоения, расслоения и разломы – это перепутанные жизни, моя и чужие, перекоцанные миры… Это действительно всё необходимо?

– А как ты хотел? – очень серьезно спросила Зигмунда Фрейда. – Тайгерм так тайгерм. И он совсем не то, что ты себе представлял. Гори медленно, Док. Оставайся в сознании. Не знай передышки.