Алекс Гарридо - Книга Дока [litres]

Я не знаю, как объяснить это папе и маме. Я не знаю, надо ли им еще что-то объяснять. Я научусь не слышать их или хотя бы не подслушивать.

Когда-нибудь я возьму их за руки и провожу в мое царство. Тогда я отпущу с ними Марьяросу, и Зигмунды Фрейды больше не будет, буду я.

Но мне не к спеху. У меня есть всё время этого мира. Я буду жить с ними, радоваться, печалиться и любить с ними. Я научусь танцевать.

Она подобрала с пола книжку, выскользнувшую из пальцев Дока, и осторожно накрыла его пледом. Док не проснулся.

Калавера положила книжку в ящик стола, вытащила из-за стеллажа складную конструкцию из металла, дерева и кожи, раздвинула, защелкнула – получилось кресло-качалка. Она завернулась в свободный плед, устроилась в кресле, вытянув ноги и положив ступни на край дивана, сладко зевнула. Вскоре только потрескивание свечных фитилей нарушало тягучую, как смола, тишину, да тихий скрип качалки – но и он постепенно замедлился и стих.

– Док?

– Рей?

– Я. Спишь?

– А ты?

– И я.

– А чего тогда?

– Поговорить бы.

– Давай.

– Даже и не знаю, с чего начать…

– Уже начал.

– Принято. Ты понимаешь, что происходит?

– Отчасти.

– Как это началось?

– Клемс умер.

– Я знаю. У меня на руках.

– И у меня.

Молчание.

– Я сошел с ума.

– Мне тоже так сказали.

– Нет, я сам знаю. Это вот всё. Куклы, обрывки реальности, ты… И другие, которые я и не я. Такие же отдельные и самостоятельные, как я и ты. Где-то Клемс жив. Где-то нет. У вас тут вообще, кажется, контора по-другому устроена. Наши до чипов не додумались. Или вообще всё это мой бред.

– Или мой.

– Ну да, раз чип, то это твоя рука, и скорее я твоя галлюцинация, чем ты моя.

– Поди разберись… А это имеет значение?

– Для меня – нет. Важно только то, что здесь нет Клемса.

– Да. Ты прав. Важно только это. Ты веришь, что это можно исправить?

– Это не вопрос веры. Я не знаю, и мне все равно, можно это или нельзя. Я просто буду… делать, то, что делаю, участвовать вот во всём этом – и не откажусь. Не остановлюсь. Пока не сдохну. Или пока не обниму Клемса.

– И всё будет вот так?

– Наперекосяк, ты имеешь в виду?

– Да.

– Да. Вот так и будет. Может быть… Вот, знаешь, есть такая игра – передвигать квадратики в коробочке, пока не встанут по порядку. Поначалу, пока соберешь правильную последовательность, приходится всё запутывать. Здесь есть такая игра?

– Да, пятнашки.

– Вот. Когда Клемс умер, это совсем неправильный порядок. Я, наверное, пытаюсь выстроить правильный, и пока приходится всё перепутывать.

– Значит, я не сошел с ума.

– С чего ты взял?

И они рассмеялись, и Док так и проснулся – смеясь.

– Ну, это точно не худшее, что я ел в жизни, – улыбнулся Док. – Так что спасибо и не беспокойся. Много мяса, много хлеба, много кофе. Идеальное сочетание.

– И яблочный штрудель!

– Давай сюда.

– Я буду говорить, пока ты ешь. Ты просто слушай, Док. Даже если что-то непонятно или не веришь – ты все равно просто слушай. И ешь.

Калавера вздохнула, расправила на коленях складки платья. Роза как будто сама собой появилась из ниоткуда в ее руке, и она стала отрывать лепестки, один за другим, медленно, размеренно. Раскладывая их на черном кружеве, она как будто составляя фигуру или слово – не разобрать.

– Меня придумала жена одного человека… Он был твой коллега, ты его не знаешь, он из другой группы… был. Он погиб раньше, чем они успели родить дитя. Она не могла с этим согласиться. А она, знаешь, была коллега твоего Гайюса. Психолог в вашей конторе. Она отлично умела работать с горем и переживанием потери. Она всё понимала, но не могла ничего сделать. Даже мысль о том, чтобы перестать горевать, была для нее невыносима. Горе – вот всё, что осталось у нее, всё, что связывало ее с тем временем, когда она была счастлива. Всё, что связывало ее с ним.

Так она жила, и жила. Сумела отвести своему горю точно очерченное место в сердце, в жизни. Воздвигла вокруг крепостную стену – не для того, чтобы защитить себя от боли, напротив. Она защищала свое горе от времени и от перемен. А в остальном она была вполне нормальная. Жила, работала. Больше ничего. Она не собиралась менять свою жизнь, но любовь не спрашивает нас о наших планах.

– Нет, не так! – она стряхнула с колен лепестки, взяла из темноты за плечом другую розу. Задумалась, разглаживая пальцем линию узора на платье. Не отрывая взгляда от переплетения нитей, оторвала один лепесток и положила его в точке пересечения завитков. Нашла другой узел и положила туда еще один лепесток. Кивнула и продолжила говорить: