Эрих Ремарк - Три товарища [litres]

– Я однажды играл партию, когда против двух королей стояли семь тысяч франков, – сказал Фред из-за стойки.

– Швейцарских или французских? – спросил Ленц.

– Швейцарских.

– Твое счастье, – заметил Готтфрид. – При французских франках ты не имел бы права прервать игру.

Мы играли еще час. Я выиграл довольно много. Больвис непрерывно проигрывал. Я пил, но у меня только разболелась голова. Опьянение не приходило. Чувства обострились. В желудке бушевал пожар.

– Так, а теперь довольно, поешь чего-нибудь, – сказал Ленц. – Фред, дай ему сандвич и несколько сардин. Спрячь свои деньги, Робби.

– Давай еще одну игру.

– Ладно. Но последнюю. С удвоенной ставкой.

– Пусть с удвоенной! – подхватили остальные.

Я довольно безрассудно прикупил к трефовой десятке и королю три карты: валета, даму и туза. С ними я выиграл у Больвиса, имевшего на руках четыре восьмерки и взвинтившего ставку до самых звезд. Чертыхаясь, он выплатил мне кучу денег.

– Видишь? – сказал Ленц. – Вот это картежная погода!

Мы пересели к стойке. Больвис спросил о «Карле». Он не мог забыть, что Кестер обставил на гонках его спортивную машину. Он все еще хотел купить «Карла».

– Спроси Отто, – сказал Ленц. – Но мне кажется, что он охотнее продаст правую руку.

– Не выдумывай, – сказал Больвис.

– Этого тебе не понять, коммерческий отпрыск двадцатого века, – заявил Ленц.

Фердинанд Грау рассмеялся. Фред тоже. Потом хохотали все. Если не смеяться над двадцатым веком, то надо застрелиться. Но долго смеяться над ним нельзя. Скорее взвоешь от горя.

– Готтфрид, ты танцуешь? – спросил я.

– Конечно. Ведь я был когда-то учителем танцев. Разве ты забыл?

– Забыл… пусть забывает, – сказал Фердинанд Грау. – Забвение – вот тайна вечной молодости. Мы стареем только из-за памяти. Мы слишком мало забываем.

– Нет, – сказал Ленц. – Мы забываем всегда только нехорошее.

– Ты можешь научить меня этому? – спросил я.

– Чему – танцам? В один вечер, детка. И в этом все твое горе?

– Нет у меня никакого горя, – сказал я. – Голова болит.

– Это болезнь нашего века, Робби, – сказал Фердинанд. – Лучше всего было бы родиться без головы.

Я зашел еще в кафе «Интернациональ». Алоис уже собирался опускать шторы.

– Есть там кто-нибудь? – спросил я.

– Роза.

– Пойдем выпьем еще по одной.

– Договорились.

Роза сидела у стойки и вязала маленькие шерстяные носочки для своей девочки. Она показала мне журнал с образцами и сообщила, что уже закончила вязку кофточки.

– Какие сегодня дела? – спросил я.

– Плохие. Ни у кого нет денег.

– Одолжить тебе немного? Вот – выиграл в покер.

– Шальные деньги приносят счастье, – сказала Роза, плюнула на кредитки и сунула их в карман.

Алоис принес три рюмки, а потом, когда пришла Фрицци, еще одну.

– Шабаш, – сказал он затем. – Устал до смерти. Он выключил свет. Мы вышли. Роза простилась с нами у дверей. Фрицци взяла Алоиса под руку. Свежая и легкая, она пошла рядом с ним. У Алоиса было плоскостопие, и он шаркал ногами по асфальту. Я остановился и посмотрел им вслед. Я увидел, как Фрицци склонилась к неопрятному прихрамывающему кельнеру и поцеловала его. Он равнодушно отстранил ее. И вдруг – не знаю, откуда это взялось, – когда я повернулся и посмотрел на длинную пустую улицу и дома с темными окнами, на холодное ночное небо, мной овладела такая безумная тоска по Пат, что я с трудом устоял на ногах, будто кто-то осыпал меня ударами. Я ничего больше не понимал – ни себя, ни свое поведение, ни весь этот вечер, – ничего.

Я прислонился к стене и уставился глазами в мостовую. Я не понимал, зачем я сделал все это, запутался в чем-то, что разрывало меня на части, делало меня неразумным и несправедливым, швыряло из стороны в сторону и разбивало вдребезги все, что я с таким трудом привел в порядок. Я стоял у стены, чувствовал себя довольно беспомощно и не знал, что делать. Домой не хотелось – там мне было бы совсем плохо. Наконец я вспомнил, что у Альфонса еще открыто. Я направился к нему. Там я думал остаться до утра.

Когда я вошел, Альфонс не сказал ничего. Он мельком взглянул на меня и продолжал читать газету. Я присел к столику и погрузился в полудрему. В кафе больше никого не было. Я думал о Пат. Все время только о Пат. Я думал о своем поведении, припоминал подробности. Все оборачивалось против меня. Я был виноват во всем. Просто сошел с ума. Я тупо глядел на столик. В висках стучала кровь. Меня охватила полная растерянность. Я чувствовал бешенство и ожесточение против себя самого. Я, я один разбил все.