Эрих Ремарк - Три товарища [litres]

– Да и не к чему, Робби. Ты и без того знаешь слишком много, чтобы быть по-настоящему счастливым.

– Может быть, – сказал я. – Но нельзя же так – с тех пор как мы знакомы, я становлюсь все более ребячливым.

– Нет, можно! Это лучше, чем если бы ты делался все более разумным.

– Тоже довод, – сказал я. – У тебя замечательная манера помогать мне выпутываться из затруднительных положений. Но тут намешалось много всякой всячины.

Она поставила стакан на стол. Я стоял, прислонившись к кровати. У меня было такое чувство, будто я приехал домой после долгого трудного путешествия.

Защебетали птицы. Хлопнула входная дверь. Это была фрау Бендер, служившая сестрой в детском приюте. Через полчаса на кухне появится Фрида, и мы не сможем выйти из квартиры незамеченными. Пат еще спала. Она дышала ровно и глубоко. Мне было просто стыдно будить ее. Но иначе было нельзя.

– Пат…

Она пробормотала что-то, не просыпаясь.

– Пат… – Я проклинал все меблированные комнаты мира. – Пат, пора вставать. Я помогу тебе одеться.

Она открыла глаза и по-детски улыбнулась, еще совсем теплая от сна. Меня всегда удивляла ее радость при пробуждении, и я очень любил это в ней. Я никогда не бывал весел, когда просыпался.

– Пат… фрау Залевски уже чистит свою вставную челюсть.

– Я сегодня остаюсь у тебя.

– Здесь?

– Да.

Я распрямился:

– Блестящая идея… но твои вещи… вечернее платье, туфли…

– Я и останусь до вечера.

– А как же дома?

– Позвоним и скажем, что я где-то заночевала.

– Ладно. Ты хочешь есть?

– Нет еще.

– На всякий случай я быстренько стащу пару свежих булочек. Разносчик повесил уже корзинку на входной двери. Еще не поздно.

Когда я вернулся, Пат стояла у окна. На ней были только серебряные туфельки. Мягкий утренний свет падал, точно флер, на ее плечи.

– Вчерашнее забыто, Пат, хорошо? – сказал я.

Не оборачиваясь, она кивнула головой.

– Мы просто не будем больше встречаться с другими людьми. Тогда не будет ни ссор, ни припадков ревности. Настоящая любовь не терпит посторонних. Бройер пускай идет к чертям со всем своим обществом.

– Да, – сказала она, – и эта Маркович тоже.

– Маркович? Кто это?

– Та, с которой ты сидел за стойкой в «Каскаде».

– Ага, – сказал я, внезапно обрадовавшись, – ага, пусть и она.

Я выложил содержимое своих карманов:

– Посмотри-ка. Хоть какая-то польза от этой истории. Я выиграл кучу денег в покер. Сегодня вечером мы на них покутим еще разок, хорошо? Только как следует, без чужих людей. Они забыты, правда?

Она кивнула.

Солнце всходило над крышей дома профессиональных союзов. Засверкали стекла в окнах. Волосы Пат наполнились светом, плечи стали как золотые.

– Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии?

– Он архитектор.

– Архитектор, – повторил я несколько огорченно.

Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто.

– Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно, Пат?

– Да, дорогой.

– Ничего особенного, правда?

– Совсем ничего, – убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась: – Совсем ничего, абсолютно ничего. Мусор это – вот что!

– И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше…

– Она чудесна, твоя комната, – перебила меня Пат, – совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной!

– А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но…

– Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть!

Она бросилась мне на шею:

– Ах, глупый ты мой, как хорошо жить!

– Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой!

Утро поднималось, сияющее и чудесное. Внизу, над могильными плитами, вился тонкий туман. Кроны деревьев были уже залиты лучами солнца. Из труб домов, завихряясь, вырывался дым. Газетчики выкрикивали названия первых газет. Мы легли и погрузились в утренний сон, сон наяву, сон на грани видений, мы обнялись, наше дыхание смешалось, и мы парили где-то далеко… Потом, в девять часов, я позвонил, сперва в качестве тайного советника Буркхарда лично подполковнику Эгберту фон Гаке, а затем Ленцу, которого попросил выехать вместо меня в утренний рейс.

Он сразу же перебил меня:

– Вот видишь, дитятко, твой Готтфрид недаром считается знатоком прихотей человеческого сердца. Я рассчитывал на твою просьбу. Желаю счастья, мой золотой мальчик.