Хэрриет Эванс - Место для нас [litres]

– О нет, я хочу посидеть где-то в тишине.

– Ладно. Может быть, мне уйти тогда?

– Нет-нет, не уходи, пожалуйста.

Она с такой силой сжала руку Джима, что он рассмеялся.

– Хорошо. Давай зайдем в паб.

В пабе на Флит-стрит с названием «Ye Olde Cheshire Cheese» – крошечном, похожем на кроличий загон, Флоренс нашла столик в углу, под низкими сводами, и Джим отправился к барной стойке. Флоренс сидела и ждала его, сжимая лежащую на коленях сумочку и всеми силами желая, чтобы вокруг стало тише. Голоса казались ей оглушительно громкими.

Вернулся Джим и протянул ей стакан крепкого джина с тоником.

– Поздравляю! – воскликнул он и чокнулся с Флоренс. – Как ощущение?

Флоренс выпила половину спиртного залпом.

– Пожалуй, что-то наподобие облегчения, – сказала она. – Рада, что все закончилось.

Джим пристально на нее посмотрел.

– Ты не собираешься матери позвонить? Брату?

– Может быть, попозже. – Флоренс покачала головой. – Они не переживают. Я им не так много и говорила. На самом деле практически ничего.

– Да ладно, Фло. Они на седьмом небе от счастья будут. Мы все на седьмом небе!

Сказать ему то, что так хотелось сказать, Флоренс не могла. То, что она сказала Люси, – нет, не могла. Ей невыносимо было даже подумать о том, чтобы снова произнести: «Они – не моя семья. Я ничья».

Джим негромко проговорил:

– То, как адвокаты Питера пытались тебя унизить, было ужасно. Ты могла бы еще подать на Питера в суд за оскорбление личности.

У Флоренс щипало глаза от усталости. Речи адвокатов вспоминались с ужасом. Она вообще с трудом могла вспоминать о четырех днях судебного процесса – например, о первом выступлении защитника Питера, который целых пять минут описывал, как жалко и тоскливо протекает жизнь Флоренс среди людей.

– Конец моим мучениям. – Она допила остатки джина. – Пожалуй, не стоило мне этого делать. Жаль, что до такого дошло.

– Да ты что, Фло! – искренне изумился Джим. – Как ты можешь так говорить!

– Это унизительно. – Флоренс с удивлением уставилась на опустевший стакан. – Они добились того, что я выглядела такой… такой жалкой. Я так себя не чувствовала с тех времен, когда…

«Со времен Дейзи».

– Дай-ка я тебе кое-что напомню, Фло, – покачал головой Джим. – Ты хотела доказать свою правоту. Ты хотела показать им, что они не имеют права помыкать тобой. Эксплуатировать тебя.

– Да. Да… Наверное, так. Я теперь уже не в силах вспомнить, чего я хотела. – Она озадаченно потерла лоб ладонью. – Питер… Они с Джорджем пытались от меня избавиться. А ведь я лучше их обоих. И я не знала, что мне делать.

– Ты могла вернуться из Флоренции сюда.

– И чем тут заниматься?

– Фло, ты только что выиграла дело по иску о плагиате. В решении суда сказано, что ты написала крутейший бестселлер о Ренессансе. Студенты приезжают в институт Курто со всего света, чтобы услышать твои лекции. На твой курс записалось на шестьдесят процентов больше студентов, чем в то время, когда ты пришла к нам работать.

Флоренс пожала плечами.

– Ты написала еще три книги. Ты… ты будешь востребована. Привыкай к этому. Прекрати считать себя изгоем.

– Ладно. Конечно. Просто…

Джим заботливо спросил:

– Просто что?

Флоренс подняла голову и увидела, что Джим смотрит на нее добрыми серыми глазами. И она подумала о том, как хорошо его знает и как же ей повезло, что посреди всего, всего этого, у нее есть друг. Единственный друг.

Дело в том, что она хранила в особой сумке носовой платок, оставленный Питером Коннолли в ее квартире. И листки дневника, где было написано о том, чем они занимались. Она нашла их в одной из рукописей, которая до сих пор находилась у Питера. Нашла и забрала. И то, что она рассказывала коллегам, и записки, которые писала ему… А чашку, из которой он пил, она никогда не мыла и тоже хранила в этой сумке. Клочок розовой бумаги, приклеенный к холодильнику, и флаер – приглашение на совместную лекцию профессоров Коннолли и Винтер. Когда Флоренс видела их фамилии, написанные рядом, она долго ощущала сладкую дрожь – даже после того, как бумага потускнела и потрескалась на флорентийском солнце.

Флоренс всегда всем говорила, что ей безразлично мнение окружающих. Она и Дейзи говорила, что ей безразличны записочки, которые та оставляла на ее кровати, и осиное гнездо, и постоянные щипки и синяки, достававшиеся ей от сестрицы; все остальные их словно не замечали. Только раз она не выдержала и пожаловалась маме, прокравшись тайком в кухню, когда Дейзи гуляла с Уилбуром. По ее чумазому лицу текли безмолвные слезы. А мама поцеловала ее и сказала: «Фло, ты должна научиться ладить с другими людьми, птичка моя. Или давай сдачи».