Ремус Лука - Избранное

— Не знаю, товарищи. Честно говорю, сам не понимаю, как выпустил вожжи…

— Надо бы знать.

— Конечно… Товарищи! Помогите мне! Спрашивайте! Критикуйте! Не щадите. Будьте принципиальными.

— Вот мы и спросим, если ты так просишь. Ты помнишь, как Теофил Обрежэ ускользнул от суда?

— Он не ускользнул, товарищи! Все зерно у него было уже конфисковано. Что я мог? Если бы не закон, придушил бы его собственными руками…

— Под суд ты его мог отдать? И его бы осудили.

— Суд был, товарищи. Зерно у него конфисковали.

— Зерно конфисковали, а суда не было. Припомни!

Мурэшан растерянно поглядел на Тоадера.

— Как не было?

— Не было, — отрезал Тоадер, глядя ему прямо в лицо.

Остальные подтвердили:

— Нет. Не было.

Викентие весело расхохотался:

— Чего удивляешься, Мурэшан. Ты так торопился, что через лошадь перескочил…

— Товарищи, это невозможно! — отчаянно завопил Мурэшан. — Подумайте сами! Я хотел поразить Обрежэ в самое сердце! Я хотел его уничтожить! Как он мог так легко отделаться?

— А вот отделался! — процедил Тоадер, не сводя глаз с Мурэшана, который извивался, как червяк.

— Слышишь, Мурэшан, Викентие правильно сказал. — хмуро пробурчал Филон Герман.

— Хочу и я кое-что спросить, — нарушил свое молчание Хурдук.

— Спрашивай.

— Насколько я знаю, Обрежэ тебе доводится дядей. Он двоюродный брат твоего отца. Так это? Скажи!

— Товарищи! — воскликнул Мурэшан, побледнев и вскочив, будто его пружина подбросила. — Как вы можете думать? Он эксплуатировал! Меня! Отца! Издевался над нами. А теперь простить? Ему простить? Да еще помогать ему? Скажите мне слово — и я убью его, убью на месте! Скажите, и я сожгу его!.. — Он обмяк и шлепнулся на лавку, рыхлый и толстый. — Товарищи, мне больно, что вы так думаете обо мне. Можете сказать, что я дурак, оказался не на уровне, но только не это. — Он снова вскочил и закричал: — Я с ума сойду, если будете подозревать меня, так и знайте. Я не позволю! Я тоже сознательный, товарищи!

Мутные глаза его блуждали, сизое лицо перекосилось. И все же Тоадер ему не верил и продолжал смотреть холодно, испытующе. Крикнуть Мурэшану в лицо: «Врешь!» — он не мог: не было доказательств. Одни подозрения, а подозрения — еще далеко не истина.

Хурдук с присущей ему невозмутимостью продолжал:

— Ну а земля, которую он записал на твое имя?

Мурэшан повернул к нему перекошенную физиономию, но тут же умильно изогнулся дугой:

— Пожадничал я, товарищи! Это верно. Судите меня. Выгоняйте из партии. Делайте, что хотите. Это я признаю. Я совершил жестокую ошибку. — Мурэшан сел и закрыл лицо руками.

— Ты помог Флоаре Обрежэ и Корнелу вступить в хозяйство?

— Жалко мне их было, — отвечал Мурэшан, не поднимая головы. — Пришла она ко мне, плачет. Я ей поверил. Не подумал, что она змея, гадюка подлая. Я думал о ее тяжелой жизни в кулацком доме. Поверил ей, но ошибся. Все от жалости, от добросердечия. Каждый может ошибиться. У человека ведь есть и душа и сердце.

«Жалость? Доброта? Как его уличить, что он врет? Правда, он как-то помог Викентие и Хурдуку тоже, когда они послали ребятишек в школу в Тыргу-Муреш. Он мог об этом сейчас и напомнить, что отвез их, нашел квартиру, записал в школу, ходил покупать книжки, одежду. Хоть и не веришь в его жалость, но как сказать: «Нет у тебя жалости!»?» — думал Тоадер.

— Как ты мог пожалеть кулака? — Вопрос Филона Германа прозвучал по-отцовски сурово, с укоризной.

— Я считал, что Флоаря не кулачка. Я думал, что проклятый, подлый старик держал ее как служанку. Так и она мне говорила. Я-то ведь знал, что Обрежэ ее эксплуатировал. Ошибся я, не вник…

— Надо было вникнуть.

— Конечно, надо было вникнуть. Правильно. Но я ее пожалел…

— Дальше, Мурэшан. Когда дела в коллективном хозяйстве шли плохо… Помнишь?

— Помню, товарищ. — Он снова вскочил, как встрепанный. — Вы же знаете, было тогда общее собрание, и решили сменить руководство. Так и сделали. Да, так и сделали. Теперь в хозяйстве все хорошо. А когда выгоним этих, еще лучше будет…

— Можно было это и раньше сделать, Мурэшан.

— Правильно! Можно было… — подтвердил он и, немного подумав, уверенно добавил: — Да, да. Можно было. Очень даже можно было… — Он поднял голову и смущенно улыбнулся: — Я боялся поторопиться. Район, сами знаете, дал такую линию, чтобы воспитывать людей, учить, будить инициативу… Сами знаете… Первичная организация, она, знаете, больше проводит линию политическую… Да. Политическую… Вот я и думал, что руководство само это сделает, правление то есть… Разве не так? А вы как думаете?