Ремус Лука - Избранное

— А ты знаешь, что кулаков будут исключать из коллективного хозяйства? — неожиданно спросила она.

— Как это исключать?

— Гнать вон!

— Гм. А что тогда с ними будет?

— Не знаю. Это их дело.

— Вот как?

— Ну и что ты думаешь?

— Не знаю… Если зло какое причинили… А так…

— Доказано, что причинили.

— Нужно разобраться. Людям-то по миру идти придется…

— Разобрались уже.

— Неужто? И кого?

— Боблетека, Иоакима Пэтру, Флоарю с сыном…

— А Иоаким что сделал?

— Свиноматки у нас болели… Доказано, что он их голодом морил, а потом дал горячего пойла, они и обварили себе кишки.

— Да-а… Иоаким, он может. Только ты подумай сама хорошенько. Он нам родня. Поразмысли как следует. Всем нам позор будет, если это докажут.

— Уже доказали!

— Не знаю. Тебе крепко подумать надо. Иоакима бы оставить. Он же мне брат двоюродный.

— Это невозможно.

— Не знаю. Я тебе сказал, — твердо произнес Траян.

И опять замолчал. Ему было грустно: случится ли еще Ирине обратиться к нему за советом? И Ирине спокойней не стало, она растревожилась еще больше.

Никогда еще Ирина Испас не страшилась так будущего.

А было в ее жизни всякое — лет двадцать тому назад она не спала ночей и днем ходила словно в воду опущенная, пока не поняла, что влюбилась, и жила после этого два года радостным ожиданием счастья, но Илисие покинул ее и женился на Лине Руда. Вспомнив ту черную безнадежность, она и теперь вздрагивала, хотя миновало с тех пор столько времени. Веселая хохотушка, которая не могла и дня прожить без смеха и шуток, она дичилась лучших подруг, обходила хоры и посиделки. Она бродила одна, как затравленный зверек, ищущий места, чтобы умереть. Как она испугалась, когда Илисие отправили на фронт, страх этот не отпускал ее в течение нескольких лет. Она осунулась и, как безумная, то смеялась, то плакала, болтая с соседкой, ни с того, ни с сего обрывала разговор, думая о чем-то своем, в доме без всякой причины начинала петь и так же беспричинно умолкала. Казалось, она не жила, а только грезила. Потом пришло печальное известие, и Ирину вновь обуял страх: предчувствие ее о гибели Илисие сбылось.

Время излечило Ирину, здоровая натура взяла верх. Жизнерадостность преодолела все страхи и, как трава пробившись на поверхность, заслонила собою минувшее, все тревоги, все страдания. У нее был дом, муж, достойный, спокойный и трудолюбивый, и дочь Аурика, похожая на нее лицом и характером. Ирина работала и, как все женщины, гнула спину и в поле, и над плитой, и над корытом. Словно вода, что, стекая на равнину, постепенно успокаивается, успокаивалась и Ирина. Ждать она могла лишь замужества дочери и своей старости с внуками возле печки. Покорившись своей участи, она радовалась своему маленькому, разумному счастью, время от времени вздыхая с горечью при мысли о минувшей молодости.

И вдруг все приняло неожиданный оборот. В 1947 году, когда на одном из общих собраний она встала и принялась критиковать Викентие за то, что он больше заботится о внешнем виде села да о своей славе, забывая, что нужно построить школу и клуб, Ирина и не подозревала, что не пройдет и года, как ей самой придется созывать людей на собрание и выслушивать их, сидя за длинным столом, покрытым красной скатертью. Она взяла слово скорее в шутку, желая посмотреть, как разинут от удивления рты гордые поноряне, услыхав, что женщина говорит во весь голос и на собрании, а не только на собственном дворе. Когда выбрали ее председателем сельсовета и вновь забурлил поток ее жизни, она снова начала бояться, но уже совсем по-иному. Теперь она боялась не за свою маленькую судьбу, а за нечто большее, что гораздо труднее охватить чувствительным женским сердцем. Каждый раз, когда Ирине приходилось начинать какое-нибудь новое дело, она испытывала страх. И успокаивалась, только доведя начатое до благополучного конца.

Но в этот холодный декабрьский вечер, лежа в комнате, освещенной сиянием луны и белого снега, Ирина вновь ощутила глубинный безжалостный страх, мысли ее перепутались, завладели ею, закружили, словно капризный ветер, который кружит пушинку одуванчика.

«Что же случилось?» — спрашивала она себя, испуганная тем, что и самой себе не может ответить. Она чувствовала, что люди, о которых говорил Тоадер, — враги коллективного хозяйства, что их нужно выгнать, что так она о них всегда и думала — и об Иоакиме Пэтру с его вороватым взглядом, ненавидящем всякого, у кого хоть куском хлеба больше, и об Ионе Боблетеке и его семействе, об этих лентяях и горлопанах, готовых обвести вокруг пальца каждого, чтобы обманом получить то, что другие добывают трудом. О Флоаре она не думала, но поняла, что должна решить для себя: будет ли она ее защищать или со спокойным сердцем примет исключение? Она должна убедить себя, что Флоаря кулачка, и ей вдруг опять стало страшно, ведь и убеждать-то уже не надо, ей и так давно это известно. И все-таки ей было жалко бедную женщину. Случается же, что человека бывает просто жалко и начинаешь думать, как бы защитить его. Но тогда и все остальные могут найти себе защитников. Вот ведь для Пэтру нашелся Ион Мэриан и Траян, ее муж. Возможно, что и еще такие объявятся. И у Боблетека есть приятели, они будут его защищать. У нее просто голова пошла кругом, когда она подумала, что всегда найдутся люди, готовые защищать тех, кто вовсе не достоин этого.