Люси Эдлингтон - Алая лента

— Рада, что тебя что-то еще может смешить, — мрачно процедила я.

Роза захихикала еще сильнее. И так заразительно, что я тоже засмеялась. Безуспешно мы пытались справиться со своим смехом, который разбирает и сводит с ума. Уже начали болеть ребра, но мы все продолжали смеяться. Ясно, что ничего смешного в этом не было, и счастливее мы от этого не станем. В конце концов, мы крепко обнялись и лежали, пока бессмысленная тряска не прекратилась.

А когда мы наконец успокоились, Роза длинно, глубоко вдохнула и шепнула мне:

— Бедная моя. Знаешь, я приготовила тебе подарок.

Она нащупала в темноте мою руку и вложила мне в ладонь что-то мягкое.

— Что это? — шепнула я в ответ.

— Лента. Утром ее рассмотришь. Красивая вещица, специально для тебя.

— Роза, но это же… шелк, я на ощупь чувствую. Сколько же ты заплатила за эту ленту? Ты же никогда не умела добывать сигареты для обмена.

— Можешь гордиться мной, Элла. — По тону Розы я поняла, что она улыбается. — Я украла эту ленту в универмаге.

— Украла?

— Тсс! Не так громко, услышат!

— Хмм… подожди-ка, кажется, я помню, как одна юная симпатичная особа говорила мне, что воровать нехорошо?

— Забудь, — ответила Роза. — Спрячь ленту и помни, что скоро настанет время, когда у нас будет сколько хочешь лент. И мы с тобой поедем в Город Света и там привяжем эту твою ленточку на ветку дерева, на счастье. Давай будем надеяться, что так все и будет.

Надеяться. Опять это слово.

* * *

В Биркенау ты никогда не можешь сказать, что видела хороший сон. Такие сны здесь разве что мертвым снятся. Вот и сегодня я на несколько часов погрузилась в тяжелое забытье без сновидений, а едва проснувшись, схватилась за ленту.

В центре барачного блока замигала, оживая, электрическая лампочка, затем раздался резкий свисток Балки и ее традиционный крик:

— Подъем! Поднимайтесь, ленивые кобылы! На выход! Встречайте новый день в этом раю!

Теперь, в ярком свете, я увидела, что лента, которую дала мне Роза, — красная. Я спрятала ее в потайной кармашек на внутренней стороне своей робы. Затем спустилась с нар, задержалась, чтобы вытащить ленту и еще раз полюбоваться на нее. Снова спрятала.

После подъема мы, как всегда, бегом отправлялись в туалетный блок — сражаться за место на унитазе и возле умывальника. Оттуда — на плац, на проверку. Дома я, встав с постели, умывалась теплой водой, потом надевала на себя чистое платье и, перед тем как уйти в школу, чинно садилась завтракать вместе с бабушкой и дедушкой. Теперь же я превратилась в испуганное животное, которое не имеет даже такой роскоши, как полотенце, чтобы вытереть лицо.

После туалета мы выбегали на утреннюю проверку и выстраивались колоннами по пять человек в ряд. Здесь нас были тысячи и тысячи — все в полосатых робах, все изможденные и оборванные, и все, как один, безымянные — только номер да цветной винкель на груди. Я не смогла удержаться. Я хорошо понимала, что совершаю глупость, которая дорого может мне обойтись, но все-таки осторожно вытащила из потайного кармашка красную ленту и завязала бантом у себя на шее. Завязала и впервые после прибытия в Биркенау почувствовала себя живой. Теперь это была я, а не просто еще одна из толпы.

Впрочем, поскольку я была всего лишь глупой, но не совсем сумасшедшей, я подтянула верхний край своего полосатого платья, чтобы прикрыть, спрятать ленточку.

Я повернула голову, нашла взглядом Розу и подмигнула ей. Она подмигнула мне в ответ. То, что я сделала с лентой, она не видела. А тем временем над крышами барачных блоков и колючей проволокой изгородей разгорался красивейший рассвет, окрашенный в нежные розовые тона. Он подкрасил плывущие по небу облака, обещавшие сегодня желанную прохладу, а может быть, даже долгожданный освежающий дождь.

Я почти не обращала внимания на проверку, которая по своему обыкновению тянулась и тянулась до бесконечности. Как всегда, перекличку вели и считали нас по головам капо, а надзирательницы стояли в стороне — зевали, жаловались на то, что ужасно устали и как трудно каждый день вставать в такую рань. Затем одна из надзирательниц отделилась от их черной стаи и решила для разминки пройтись вдоль нашего строя. Как и все остальные, я сразу подобралась и приняла нужную стойку — подбородок поднят, глаза опущены книзу. Сторожевые овчарки тоже присутствовали на проверке, сидели рядом со своими хозяйками, голодные и злые.

Я вдруг почувствовала пробившийся сквозь привычную вонь Биркенау аромат духов. Тяжелый, приторно-сладкий. Такими духами могла бы пользоваться женщина, собирающаяся в прокуренный ночной клуб, но никак не надзирательница концлагеря, идущая на проверку в пять часов утра.