Люси Эдлингтон - Алая лента

Я внимательно осмотрела бок машины. Все, как я помнила с детства, — едва заметные царапины на эмали, оставленные бабушкиным обручальным кольцом. Они появляются, когда она регулирует машину.

Я сидела и смотрела на нее, словно парализованная, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Я пыталась убедить себя в том, что здесь какая-то ошибка. Ее не могло быть здесь, в Биркенау. Только не Бетти, бабушка любит ее так сильно, что дала имя. Нет, Бетти стоит сейчас в рабочей комнате бабушки, дома. Стоит на столе, на котором всегда стояла, сколько я себя помню. Сам стол у окна с занавесками в ромашку, а рядом с ним бабушкин стул с лежащей на нем, изжеванной поролоновой подушкой.

Роза подошла ко мне и спросила шепотом:

— Что с тобой? Ты выглядишь больной.

Я на нее даже не взглянула. Я представляла себе бабушку, идущую по улице к вокзалу в своих туфлях на широком низком каблуке, она клонилась влево, чтобы уравновесить тяжесть швейной машины, которую несет в правой руке. «В дорогу нужно брать еду, теплую одежду и самые необходимые вещи», — любит повторять она. Конечно, Бетти была необходима, ведь с ее помощью бабушка зарабатывает на хлеб.

До чего же невыносимо было думать о том, как бабушка прибыла в Биркенау, где ее под грубые окрики и тычки охранников вместе с остальными погнали в раздевалки. Я хорошо знала, что Они делают с новенькими. Раздеться догола. «Аккуратно сложить одежду! — орут охранники. — Вы получите ее назад, как пройдете санобработку!»

Потом стоять, сгорая от стыда вместе с тысячами обнаженных незнакомцев, и дрожать от страха и смущения.

И не важно, толстый ты или худой, молодой, старый или беременный, — стоять и ждать, пока одетые в полосатые робы обреют наголо твою голову тупой бритвой. И в следующие двери, и опять «Живо! Живо!», и…

…таким, как я, признанным годными к работе, после этого положен холодный душ, полосатая роба и кусок ткани на голову вместо косынки. И еще пара дурацких деревянных башмаков, которые — случайно или по злому умыслу, не знаю — всегда оказываются разного (и совершенно не твоего) размера, или пара разномастных туфель, наугад выхваченных из горы обуви, оставленной здесь пассажирами предыдущих составов. И снова «Живо, живо, живо!» — в карантинный блок, где можно сгрудиться и плакать и ждать свой шанс получить работу. Получить работу — значит выжить.

Мне выпало работать. Жить.

А что выпало бабушке?..

— Все в порядке, — солгала я Розе. Она быстро пожала мне руку и исчезла, метнувшись назад к своему столу для глажки.

А я все сидела и смотрела на машину. Это Бетти… Или все-таки нет… Бабушка была здесь… Или нет…

В мои мысли ввинтился голос Марты, капнул, как лимонный сок на открытую рану.

— Какие-то проблемы, Элла?

— Нет, никаких проблем. Приступаю к работе. Немедленно.

Я протолкнула ткань под прижимную лапку и принялась строчить. Слушая знакомое жужжание машины, я мысленно переносилась в комнату бабушки и вновь была маленькой девочкой, подбирающей с ковра упавшие на него булавки.

«Чтобы найти булавки, веди по полу тыльной стороной ладони, — учила меня бабушка. — Так тебе не будет больно, когда ты найдешь булавку и она уколет тебя». — «А я не истеку кровью от булавочного укола?» — спросила я ее. «Не пори чушь», — отвечала она.

С высоты своего тогдашнего маленького роста я видела распухшие бабушкины ноги, потертые домашние тапочки на кротовьем меху и подол ее ситцевого платья в цветочек. Детские воспоминания, зыбкие, как сон…

После работы мы заняли очередь за вечерней водичкой под названием суп. Роза упорно хотела узнать, что со мной, продолжала расспрашивать меня с той же настойчивостью, с какой ищет зимой белка припрятанный с осени орех. В итоге я сдалась и тихо, чтобы не подслушал никто, рассказала ей обо всем. Роза выслушала меня, не перебивая.

— Ужаснее всего то, что я даже не могу с полной уверенностью сказать, Бетти это или нет, — все так же тихо сказала я в конце своей печальной повести. — А мне обязательно нужно это знать! Эта швейная машина для моей бабушки самая любимая и ценная вещь на свете. Роза, я начинаю забывать, как выглядят дедушка и бабушка.

С нами поравнялась надзирательница, и мы замолчали. Надзирательница прошла мимо и скрылась с глаз.

— На самом деле ты ничего не забыла, — прошептала Роза. — Все наши воспоминания всегда хранятся где-то в нас, я точно знаю. Я много раз представляла, как хожу по всем комнатам нашего замка, и каждое дерево в саду видела тоже. Представляла, как гляжу на корешки книг в библиотеке, но их так много, что я не могу вспомнить все их названия. А потом мне представляется, что я слышу, как возвращается домой мой папа. Он служил в армии — офицером, конечно же. От папы всегда пахло лошадьми, а возле его сапог для верховой езды постоянно крутились наши собаки. Настоящие собаки, виляющие хвостами, дружелюбные, не то что чудовища, что у Них на службе. Только не могу вспомнить, какого цвета у папы глаза, темно-карие или светло-карие? Думаю, все-таки темно- карие…