Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Куда, Максим?

— В ресторан, естественно! В кафе! В пивной бар! Будем всю ночь гулять, а твой сынишка…

— Зачем ты так! — она высвободила руку, потирая сжатое им запястье. — Ведь мне же больно…

— А мне не больно?! А мне не больно?! — он посмотрел ей в лицо так, что Дуняша улыбнулась дрогнувшими губами, зачем-то раскрыла сумочку, снова закрыла ее, постояла несколько минут и сказала:

— Я поеду. Прощай. Свидание окончено.

— Куда ты поедешь? — Она промолчала. — Подожди, я поймаю такси. — Он встал на край тротуара и поднял руку, останавливая встречные машины.

— Не надо такси! Не надо никакого такси! Я совсем уеду! — выкрикнула Дуняша.

— Уедешь совсем? — Максим Кондратьевич растерянно опустил руку.

— Ты же хотел поселиться в лесной избушке! А чем я хуже! — сказала Дуняша.

Мемориальную комнату открыли в начале зимы. По этому случаю в доме собрались почитатели таланта Андреева, представители общественности, ответственные работники министерства и конечно же те, кто своими руками… собрал и сберег для потомков… драгоценные крупицы… Слушая слова речей, произносившихся в тот день, Евгений Федорович отрешенно улыбался, кивал головой, растерянно отвечал на рукопожатия и все словно бы ждал чего-то, на что-то надеялся, — такой у него был странный, вопросительный взгляд. И костюм на нем был странный, похожий на погребальный фрак, чудовищный в своей скорбной торжественности (он явно извлек его из своих сундуков и лишь успел на скорую руку погладить, пришить недостающие пуговицы и слегка очистить от пыли), и седые космы лежали на плечах, словно у Паганини… Рядом стоял Павлуша, как обычно заспанный, хмурый, взъерошенный, а чуть поодаль — девочки, Настя и Катя, отпросившиеся с работы.

Я тоже пришел в тот день с гвоздиками и встал за спинами девочек. На моих глазах Евгений Федорович разрезал красную ленточку, опустил дрожащие руки и застыл как часовой, пропуская первых посетителей в комнату. Я преподнес ему гвоздики. Он неловко прижал их к груди и посмотрел на меня, как бы спрашивая: «А где же?..» Я поспешно отвернулся, чтобы ничего не отвечать на этот взгляд.

Весна началась с хлопот. По музеям прокатилась волна ремонтов, и все из-за того, что в консерватории треснула прогнившая балка (к счастью, никто не пострадал) и министерская комиссия признала состояние дома аварийным. Заодно обследовали и другие дореволюционные постройки и более половины велели срочно ремонтировать. Не избежал этой участи и музей-квартира Константина Андреевича. Возразить тут было нечего: в библиотеке отсырел угол и на потолке красовались рыжие подтеки, в гостиной покоробился и поднялся паркет, а снаружи дома неудачно развернувшийся самосвал обрушил целый пласт штукатурки. Елена Юрьевна смирилась с министерским приказом, хотя каждый такой ремонт (а после смерти Константина Андреевича их было уже пять или шесть) уносил частицу старины, вещи после него мертвели, и Елена Юрьевна долго не могла к ним привыкнуть. Музей закрыли для посетителей. По коридорам засновали маляры и штукатуры, и за каждым приходилось следить, иначе не туда вобьют гвоздь, что-нибудь поцарапают, помнут, сломают. Фондовых помещений в музее почти не было, и вещи переносили из одной комнаты в другую. Рояль Константина Андреевича оставили в гостиной, но накрыли его чехлом и газетами. Словом, все заслонила масса мелких и скучных дел, и лишь единственным просветом был концерт, на который выбрались однажды.

День выдался солнечный и весенний, таял снег на карнизах домов, текло с отяжелевших веток деревьев, горками лежал сколотый с тротуаров лед, и воздух казался прогретым и припотевшим, словно в закупоренной банке. Играли ученики старого консерваторского педагога. В программе была фортепьянная музыка Константина Андреевича — и ранние и поздние опусы, даже «Свет звезд» и «Огни». Таких концертов в музее не пропускали и, пораньше выпроводив маляров, отправились все вместе в Малый зал — Елена Юрьевна, ее добрейший директор Евгения Викторовна и главный хранитель Альбина Нечаева. Обещала пойти и старушка Любовь Андреевна, младшая сестра Константина Андреевича, но на улице было скользко, и она не решилась. Елена Юрьевна потом очень жалела, что старушка пропустила этот концерт: он оказался событием. Всех поразила Женя Серова — юная однофамилица великого композитора (символическое совпадение!). Лишь у незабвенного Корша слышала Елена Юрьевна такие «Огни» и такой «Свет звезд». Она проверяла свое впечатление на других, и все повторяли в один голос: неподражаемо, необыкновенно, «Ах, если бы слышал Константин Андреевич!». На дебютантке было черное платье с кружевами (кто подсказал ей этот любимый цвет Константина Андреевича!), в волосах лента, как у юной жрицы, и всем своим обликом она походила на неземное создание, небесного ангела. Следом за Женей выступал ее брат Аркадий, и в их игре было что-то общее — детали фразировки, туше, некоторые нюансы, но гипнотическое поле, возникавшее при игре сестры, у брата рассеивалось, и Елена Юрьевна еще раз подумала, что чудо искусства неповторимо и гениальность дается от бога, а не от матери.