Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Но в музыке он не был профаном, — напомнила Альбина с выражением светской любезности, маскирующим эту безобидную колкость.

Все улыбнулись, старательно не замечая саму колкость и дружно оценивая ее безобидность. Елена Юрьевна поспешила высказать то, что хранилось у нее про запас на случай невольных заминок и пауз в разговоре:

— Создавая «Огни», Константин Андреевич…

Лев Александрович некстати уточнил:

— А кто такой Константин Андреевич?

Альбина беззвучно рассмеялась, спрятавшись за самоваром. Женя наклонилась к уху отца.

— Я же тебе рассказывала! Константин Андреевич Серов — это великий композитор, мечтатель, новатор. Половина его жизни прошла в этом доме.

— Композитор Серов! Конечно же я помню! Просто меня смутило, что вы называете его по имени-отчеству, и я подумал, не знакомый ли это ваш.

— Для всех нас Константин Андреевич самый близкий и дорогой человек, и мы имеем право так его называть, — терпеливо объяснила Елена Юрьевна, как бы прощая гостю его невольную оплошность.

Под впечатлением услышанного Лев Александрович обвел взглядом комнату.

— И все эти вещи принадлежали… Константину Андреевичу? — Имя-отчество он произнес с легкой запинкой, выражая немедленную готовность встать с мемориального дивана.

— Ничего, ничего. Все равно здесь новая обивка. Вот, пожалуйста, чай. — Елена Юрьевна отодвинула самовар, и все увидели беззвучно хохочущую Альбину.

— Простите… простите, я сейчас, — повторяла она сквозь смех, вытирая платочком выступившие на глазах слезы. — Значит, вы моряк, — обратилась она ко Льву Александровичу, но от вновь подступившего смеха сдавленно пискнула, скривила рот, и плечи ее затряслись.

— Перестань, — внятно прошептала Любовь Андреевна.

— Я уже никакой не моряк, — Лев Александрович произнес это громко, отчетливо и с такой безнадежностью, что Альбина сразу перестала смеяться. — Еду на несколько дней в Ленинград, а затем ложусь в госпиталь и увольняюсь в запас. Вот в последний раз надел форму.

Он с тяжелым вздохом накрыл колени ладонями.

— Кажется, у нас тоже собирались в Питер… — сказала Альбина, как бы напоминая Елене Юрьевне то, о чем она случайно запамятовала.

— Да, мы могли бы поехать вместе, — спохватилась Елена Юрьевна, чтобы не показаться невежливой.

В это время зазвонил дверной колокольчик.

Елена Юрьевна была счастлива породниться с семьей Коршей. Она всю жизнь мечтала находиться возле великих людей, дышать с ними одним воздухом, быть их другом и опорой. Она понимала, что люди искусства целиком приносят себя в жертву, что искусство — их идол, и она вовсе не собиралась заслонить собою этого идола. Елена Юрьевна и в мыслях не притязала на то, чтобы безраздельно властвовать над великим человеком, и искренне осуждала женщин, вошедших в историю как роковые возлюбленные великих, — Полину Виардо, Жорж Санд и Айседору Дункан. Изучая подробности их романов, она даже из женской солидарности не занимала их сторону. Напротив, как женщина Елена Юрьевна прекрасно видела все их хитрые уловки, и ей было глубоко жаль ослепленных гениев. Ей казалось, то равенства между гением и женщиной быть не может, ведь женщины редко становятся истинными творцами и, как это ни прискорбно, вершины духа им недоступны. Сама Елена Юрьевна бесконечно страдала оттого, что бог не дал ей творческого дара, но зато она обладала щедрым даром ценителя и тонко чувствовала, с какой стороны приблизиться к великому человеку, чтобы он испытывал в ней нужду. Такова уж судьба великих, что они часто оказываются беззащитными перед житейскими бурями, и, не заслоняя собой искусства, Елена Юрьевна стремилась встать между великим человеком и жизнью.

К несчастью, она не застала в живых боготворимого ею Константина Андреевича, и ее долгое время угнетала мысль, что все великие остались в прошлом, ее же угораздило родиться в тот промежуток, когда природа устала производить их на свет и дала себе передышку. Она бы совсем отчаялась, если бы не Корш. Правда, он не сочинял симфоний и опер, но зато вдохновенно исполнял чужую музыку, и Елена Юрьевна увидела в нем кумира. В ту пору Корш выступал в больших залах, и она не пропускала ни одного его концерта, бросала ему под рояль цветы, писала письма с загадочными инициалами вместо подписи. Но Корш был избалован ценителями и не отвечал на письма поклонниц. Тогда случай свел Елену Юрьевну с его сыном, который в нее влюбился и предложил ей руку и сердце. Елена Юрьевна ответила горячим и пылким согласием: в ослеплении своего восторга перед великим человеком она не делала различия между отцом и сыном. Однако, несколько отрезвев, она обнаружила, что сын почти не похож на отца. Он не только не унаследовал аполлонической красоты Корша-старшего, но был начисто обделен музыкальным талантом и занимался преподаванием механики. В нем проглядывали явные признаки вырождения породы, и, получше присмотревшись к мужу, Елена Юрьевна увидела в нем пародийную копию великого человека: благородные черты отца были в нем грубо утрированы и превращены в шарж. Рядом с ней был уродец-тролль, кривое отражение ее божества и кумира. В душе она возненавидела мужа, и, чувствуя это, Корш-старший платил ей скрытой неприязнью, и их отношения становились все хуже.