Лана Барсукова - Счастье ходит босиком

Дочитывая рассказ о чужой юности, Лена шарила ногами под столом, пододвигая поближе сапожки. Сейчас нырнет в эти уютные финские сапоги, накинет на плечи болгарскую дубленку, припудрит носик французской пудрой и выйдет на свободу. Там ее ждут муж и дети, ужин и тепло вечерних посиделок, не омраченных розмарином, нуждой и душевными надрывами. Не то, что у этой блондинки. Почему-то именно в сравнении с ней Лена особенно остро чувствовала свое счастье.

Окутанная предчувствием душевного вечера Лена отвлеклась и не заметила, как текст почему-то перешел на курсив, то есть буквы приобрели сходство с рукописным письмом – так иногда выделяют основную мысль или особо удачное выражение. Но основной мысли в этих мемуарах не было, а удачных выражений тем более. Придется отматывать текст назад и разбираться с этой шарадой. Лена досадливо отпихнула финские сапожки и начала снова просматривать эту галиматью.

А, вот оно, вот в чем дело. Дама вспоминает, как в нее был влюблен какой-то молодой человек, которого забрали «во солдаты», и он, естественно, писал ей письма. Тут она воспроизводит одно из его писем, видимо, в качестве доказательства его неземной любви. Письмо было выделено курсивом, что в общем-то правильно, так его лучше видно. Лена машинально поставила отсутствующие кавычки и начала скользить кончиком карандаша по письму, привычно реагируя на причастные и деепричастные обороты и мало интересуясь его содержанием.

Но все-таки фразы просачивались, доходили до сознания и оставляли в нем какие-то язвочки. Текст тревожил и саднил, ввергая память в состояние зуда. Было в этих строчках что-то знакомое, хотя что именно, Лена не могла понять. Наверное, это фразы, которые кочуют из одного солдатского письма в другое, как будто они развешаны на стенах казарм для всеобщего употребления вместо наглядной агитации. «…Пока мои руки обнимают холодный автомат, а хотят обнять тебя, любимая», «…пройдя эту школу жизни, становишься другим человеком» и прочее в том же духе. А, вот еще: «Не знаю, выдержишь ли ты эту разлуку, милая моя, но в себе я уверен». Еще бы! Это как в тюрьме верность хранить. Лена усмехнулась. Господи, до чего бездарно и трафаретно написано, без проблеска стилевого изящества и оригинальности; под стать своей блондинистой подружке. У Лены брезгливо передернулись плечи и появилась досада на автора письма. Ну если не можешь писать, то лучше телеграфируй. Дескать, служу нормально, люблю крепко, верность гарантирую. Вместо этого целую страницу накатал солдатик, и всю ее надо почистить от ошибок. Лена обреченно продолжила чтение.

Беспокойство и стеснение нарастали, сколько ни гнала их Лена своими колкостями, сколько ни говорила себе, что письмо составлено из сплошных шаблонов, что оно пустое и безвкусное. Нет, у него был вкус и запах, настроение, которое выплескивалось душевной маятой, совладать с которой Лена не могла. Письмо просилось, чтобы его вспомнили, прикоснулись к нему. Словно неведомый зверек скребся в памяти, поскуливал и покусывал, как собака, которая зовет хозяина пойти за ней. Строки письма смотрели на нее глазами этой собаки. Но Лена никуда идти не хотела, она отгоняла собаку, велела ей успокоиться. Но та становилась только настойчивее, хватала зубами за рукав, за подол и тащила, тянула куда-то. К концу письма Лена знала куда – в ее прошлое.

Она узнала это письмо. Их было много, таких писем. Она получала их два года и два года жила в ритме, задаваемом этими письмами. Если письма шли часто, с равномерными промежутками, то Лена дышала ровно, по расписанию ходила на занятия в университет и в столовую между лекциями. Но если письма прерывались, Лена начинала путать аудитории, опаздывать на занятия, а потом и вовсе пропускать их, готовая поселиться возле почтового ящика. Письма от Коли задавали ритм ее дыханию.

Странный роман, нелепо начавшийся и некрасиво закончившийся. Наверное, поэтому Лена старалась о нем не вспоминать. Сначала пыталась вычеркнуть его из памяти, а потом он как-то сам забылся, вытеснился другими событиями.

Лена тогда училась на первом курсе и старалась быть и умницей, и красавицей, и спортсменкой. Получалось везде средненько, но подумать об этом времени не хватало, надвигалась сессия, и Лена очень переживала по этому поводу. Конспекты ходили по кругу, все судорожно латали пробелы в знаниях. Коля учился на их курсе, но в другой группе, и Лена лишь знала, что есть такой парень, кажется, откуда-то из Забайкалья, не более. Но беда сплачивает, и сессия сблизила студентов, разрушая границы между группами и потоками. В порядке взаимопомощи Лена одолжила Коле конспекты по политэкономии, а когда он их вернул, то между законом о норме прибыли и критикой меркантилизма лежала записка. Бисерным почерком, совсем как у девочек, Коля приглашал ее на свидание. И Лена пошла – не потому, что ей нравился Коля, просто ее никто еще не приглашал на свидание.