Герман Кант - Остановка в пути

Рейнский газовщик с его природной веселостью уловил комизм моего заявления — его хохот походил на грамзапись смеха, что продается в магазинах. Я чуть не лишился чувств от оглушительного ржанья, которым газовщик заразил остальных моих сокамерников, а они затихли только после того, как надзиратель Бесшейный стукнул газовщика ключами по левой ключице. Молчали они и когда он стукнул меня ключами по правой ключице. Молча и с полным вниманием слушали, как он укоризненно повторял: Starszy celi, starszy celi! И всякий без труда понял, что это указание старшему поскорей приступить к исполнению своих обязанностей и позаботиться о тишине, положенной в таком месте, среди таких подонков.

Я поймал себя на мысли, что, пожалуй, мог бы спастись обмороком, и, закричи я от боли, мне, возможно, сделали бы снисхождение, но я уже по опыту знал, с какой опасностью связана такая попытка, и внял предостерегающему голосу: теперь, парень, держись!

— Мне бы не хотелось, — сказал я, — чтобы господин Бесшейный следующий раз дал мне по башке, так что лучше уж я буду исполнять обязанности старшего. Наверно, они назначили меня ненадолго, просто в шутку, но из-за того, что у вас это дело вызвало такой смех, оно вдруг стало серьезным. Пока у нас здесь не кончатся склоки, к нам будет наведываться гость со связкой ключей. И не каждый раз он будет колотить газовщика или меня.

— Все это верно, солдат, — сказал генерал Эйзенштек, — но почему вы первым делом замахнулись на совет старейшин?

Прежде чем я успел им что-либо объяснить, они посовещались между собой взволнованными, хоть и приглушенными, голосами и единодушно порешили считать мое покушение на совет старейшин восстанием, революцией, мятежом и путчем. Они протащили меня через всю военную историю от Тауроггена [51] Таурогген (ныне Таураге) — местечко в Литве, где 18(30) декабря 1812 г. была подписана русско-прусская конвенция о нейтрализации прусского вспомогательного корпуса. вплоть до двадцатого июля. Одному из них я казался прихвостнем оккупантов, против которых боролся уже наш Лео Шлагетер [52] Шлагетер, Альберт Лео (1894—1923) — немецкий офицер. Вовремя франко-бельгийской оккупации Рура был обвинен в саботаже и расстрелян. , другому пришли на ум Кёбис и Рейхпитч [53] Кёбис, Альбин (1892—1917) и Рейхпитч, Макс (1894—1917) возглавили восстание революционных матросов в Киле в августе 1917 г. Оба были казнены. , и он мог заранее предсказать ожидавшую меня судьбу, а третьему я представлялся национальным комитетом «Свободная Германия» в одном лице, и он недоумевал, на что это я рассчитываю, будучи эсэсовцем и убийцей.

На глупость можно положиться, говорил дядя Йонни и в этом тоже был прав.

Гауптштурмфюреру не понравилось, что армейские так бездумно ставят на одну доску понятия «СС» и «убийство». Они ведь давно единодушно порешили друг другу никаких обвинений не предъявлять, пусть это делают поляки, и если какой-то оборванец-новобранец может так легко сбить их с совместно выработанной позиции, то как же они думают справиться с польским прокурором?

Газовщик пришел в восторг, услыхав, как меня обозвали оборванцем-новобранцем, потер ключицу и повторил прозвище. По его мнению, сказано очень метко, но он хочет еще раз пояснить: лично он не боится польского прокурора, пустячное присвоение власти даже с точки зрения польских правовых норм — сущая безделица. Так как этого больше никто не хотел слушать, то слово взял гестаповец, но произнес такое слово, которое позволило мне немножко свободнее вздохнуть и в первый миг даже показалось мне удивительным, пока я не смекнул, что ведь главный комиссар государственной тайной полиции тоже принадлежал к СС.

— Поведение этого птенчика обращает на себя внимание, — сказал он, — и я не премину обратить на него внимание, но в том, что касается совета старейшин, у меня с ним расхождений нет. Я что-то не помню такого указа, согласно которому власть фюрера заменялась бы властью советов.

Члены совета старейшин возмущенно заявили, что в этот вопрос они внесли ясность задолго до прибытия сюда господина главного комиссара, они дали этому органу название, благодаря которому его вынужден будет признать и поляк, а на самом деле он задуман лишь как средство для защиты немецкого достоинства.

— Хорошенькое немецкое достоинство, — возразил Рудлоф, — которое прикрывается жаргоном красного Интернационала, а манера по необходимости менять ребенку имя фатально отдает чем-то семитским. Уж чего-чего, а таких случаев у меня были десятки.