Герман Кант - Остановка в пути

Вот про Имму Эльбек рассказать бы можно, или про пылкую директорскую дочку на холодной мельнице, или про шейку жены мостильщика. Ну и крик поднимется, если я им сообщу, что шейкой дело и кончилось, а если расскажу еще, как получилось у меня с Иммой Эльбек за церковью во время затемнения, то крик перейдет в рев. Но это никого не касается и вообще не имеет значения, так как вскоре за тем вернулся домой Урсус Бер со простреленной задницей.

Слушай, Марк, мне пришло в голову, ты мог бы теперь стать здесь королем, хоть на день стать королем «самого радостного события» и тем немного облегчить ярмо, которое по минутному капризу надели на тебя надзиратель Бесшейный и второй, поначальственней. Стоит только описать им сценку, которая недавно помогла тебе скоротать часы ожидания, вызванные тем, что в этом заведении не предусмотрели потребности в гипсе.

Слушай, Нибур, ты поведаешь им о таких штучках, что даже газовщик покажется конфирмантом.

Скажите-ка, солдат, эта дама и в самом деле… Желательно узнать более точные координаты, амплитуды синусоид и тому подобное — судя по вашим намекам, это что-то сногсшибательное…

Совсем недурственно, капитан, а для рядового морской пехоты прямо-таки лихо и в самом деле немножко эксцентрично.

Да, сын Нибура, таким образом ты бы мог завоевать авторитет, для этого тебе совсем не понадобилось бы врать напропалую. Понадобилось бы только сказать правду, неправдоподобную правду и лишь немного потрудиться, дабы придать истории подобающее обрамление, да еще получить у слушателей разрешение поведать не о самой радостной, не о самой потрясающей, а об ужасающей встрече с красавицей. И уж конечно, пришлось бы умолчать о концовке этого эксцентрического номера — наголо остриженная голова, борьба с подступающей тошнотой, а про тебя говорят morderca.

Но у нерассказанных историй нет конца, а история твоей жизни как раз обрела новое начало, сохранив из прежних своих частей лишь ту, где тебя приняли за morderca, за мелкопятнистого убийцу. И вот сейчас к ней кое-что прибавилось: ты стал полновластным старшим в смрадной яме с убийцами, выдающимся одиночкой, а в ложечном ряду — самым первым.

Разумеется, первым на эту новую ситуацию откликнулся гауптштурмфюрер:

— Мы с вами, господа, уже установили, что поляк способен на все. Однако выдумать такое безобразие — назначить этого фрисландского молокососа… Господи, если бы фюрер знал. Ну, что же, солдат, давай, произноси свою тронную речь.

Все вернулось на круги своя. Настоящий вожак в этих джунглях сказал свое слово, сказал с издевкой, а значит, с чувством превосходства, значит, я в счет не шел, значит, и остальные могли надо мной издеваться.

— Прежде чем вы нам изложите вашу программу, — сказал генерал Эйзенштек, — я, как председатель совета старейшин, обращаюсь к вам, господин старший по камере, с единственной просьбой: сделайте милость, избавьте нас на будущее от цитат из беллетристики.

Ему зааплодировали, что, по-моему, больше смахивало на поведение штатских, и я задал себе вопрос, словно ответ на него мог мне чем-то помочь: приходилось ли мне когда-нибудь слышать, чтобы офицеры аплодировали? В складе моей памяти сохранилось всего несколько кадров из кинохроники, где люди в серых мундирах со звездами хлопали в ладоши — это были снимки того собрания, на котором рейхсминистр просвещения и пропаганды спросил, хотим ли мы теперь тотальной войны.

Мы? Ну я-то, конечно, там не был, но хорошо помнил: тогда для меня было очевидно, что тотальную войну приходится вести, когда другие ведут ее против тебя, — и из всех признаков, по которым можно определить начало тотальной войны, у меня в памяти осталось только распоряжение — хотя ко мне оно совсем не относилось, — что отныне запрещается ездить верхом по берлинскому Тиргартену.

— Совет старейшин распущен, — сказал я и, говоря это, с удивлением слышал собственные слова, с удивлением глядел, как они летят от меня, нетесаные камни, пущенные катапультой — моим болтливым языком.

С таким же успехом я мог сказать, что отныне запрещается совершать путь от оконной до дверной решетки верхом на лошади. С таким же успехом я мог сказать, что самым радостным событием моей жизни было, когда поляки приняли меня за военного преступника. С таким же успехом я мог сказать, что главная цель моего будущего правления состоит в том, чтобы добыть для всех нас брюки-гольф, и что в дальнейшем я прошу титуловать меня «господин полномочный оберуполовник».