Герман Кант - Остановка в пути

Сотоварищи? Это слово по многим причинам было не вполне допустимо. Когда ты употреблял его, тебя высмеивали. Если кто-то был болен или стал толстокожим попрошайкой, которого уже не задевали насмешки, то он мог еще обратиться к кому-то со словом «камрад», «сотоварищ».

Офицеры не могли быть мне товарищами, поскольку они были офицеры. Хотя именно они еще часто употребляли это слово. Употребляли теперь. И даже обращаясь к таким, как я.

Гауптштурмфюреры, начальники, ортсбауэрнфюреры действительно не могли быть мне товарищами. Этого мне никто не внушал. Это не надо было внушать. Это было заложено во мне. Как природные задатки обезьян. Если кто и мог это внушить, то лишь они сами. Уж они заботились о том, чтобы каждый вел себя, как ему положено. Обезьяны прячутся от дождя, а с нижестоящими не надо быть запанибрата. Я считаю, за такую науку люди должны быть благодарны.

Но я еще помню, что ничуть не был благодарен сыновьям бургомистра соседнего городка, когда они преподали мне подобный урок. Это были два знаменитых в округе спортсмена, они выглядели, как парни из кинофильма «Выше голову, Иоганнес!», а их отец был большой человек — бургомистр. Сыновья большого человека были господскими детьми, но они умели споро работать.

Я столкнулся с ними, когда мы после тяжелых авианалетов поехали в Любек. Прежде чем мы взялись за расчистку развалин, их отец держал перед нами короткую речь, и тогда я понял, что такое «единство народа»: мы приехали из Шлезвига, чтобы помочь гольштейнцам. Сыновья бургомистра не жались к отцу, а орудовали вовсю лопатой так же, как я, и так же, как я, съедали огромные миски густой похлебки и выпивали огромные кружки сидра, а на обратном пути через Шлезвиг-Гольштейн валялись такие же усталые, как я.

В поезде было много свободных мест. Старший из моих товарищей по работе растянулся в купе на одном диване, а его брат и я прикорнули в углах другого. Когда старший — его звали Геро — однажды вышел из купе, мы оба проснулись: я вытянулся чуть поудобней, а младшему сыну бургомистра пришло в голову использовать в качестве подушки мое бедро.

Не думаю, чтобы ему было очень удобно, но его старший брат счел это совершенно недопустимым. Он вернулся, дважды грозно окликнул брата: «Харро!», а потом рявкнул: «Ну-ка, слазь с пролетарской задницы!» Харро сейчас же поднялся и немного погодя пересел на диван к брату, и должен сказать, что остаток пути они проехали в довольно напряженных позах.

То было происшествие с дистанционным взрывателем: сперва я обозлился на незаслуженно резкое слово и чуть было не полез в драку, но я вряд ли справился бы и с одним из братьев, к тому же я очень устал. Раз они такие дураки, то так им и надо, подумал я, и расчудесно вытянулся на диване. Но это слово потом опять взорвалось во мне, оно вырыло между нами глубокую яму, и, когда пришлось ехать снова — на сей раз в разбомбленный Росток, — я старался держаться подальше от всяких Геро и Харро.

Он мог бы сказать: «Слазь-ка с задницы», — и я бы даже обрадовался: спящий Харро был тяжелый и мне совсем ни к чему, я не люблю такой близости с парнями; но нет, ему непременно надо было прибавить «с пролетарской», и я даже не знаю, кто из них был мне противней — Геро или Харро, — один употребил это слово, а другой вскочил так, будто его застали за самым постыдным делом.

Я допускаю, что у него не было дяди Йонни и потому в слове «пролетарий» ему могло слышаться только что-то опасное, ядовитое, и даже грязное. Мне тоже были знакомы все эти оттенки: одним из первых кинофильмов в моей жизни был «Гитлерюнге Квекс», а гитлерюнге Квекса убили пролетарии. До этого показывалось, как пролетарии, состоявшие в коммуне, отнимали у своих жен последние сэкономленные гроши и, напившись, били у себя дома и без того скудную посуду. Пролетарий Генрих Георге хотел заставить своего сына — это и был гитлерюнге Квекс — петь «Интернационал», а пролетарий-коммунар Герман Шпельманс заколол гитлерюнге Квекса. На ярмарке.

Но под конец они все-таки пели: «Реет знамя, строится отряд», и человек раз и навсегда усваивал, что такое пролетарий. И я бы усвоил, если бы не дядя Йонни. Дядя Йонни всегда твердил, что он и мой отец — пролетарии, а когда Блейке Таммс поступил в морские части СА, потому что там якобы была ликвидирована классовая вражда, дядя Йонни сказал: «Еще и подбородный ремешок придумали для пролетария, чтобы он рта не мог раскрыть!» И у них с отцом вышел спор. Отец считал, что большинству пролетариев лучше и не раскрывать рта, умом ведь они небогаты, и он вовсе не уверен, что жизнь станет лучше, если Блейке Таммс начнет ею распоряжаться.