Герман Кант - Остановка в пути

— Нет, нет, не название части — его ты можешь хранить в своем юношеском сердце. Твое личное имя и фамилия — вот я о чем спросил, но можешь и их оставить при себе. Здесь это разрешается.

— Марк Нибур, — ответил я, и, так как он, по-видимому, этого ждал, чуть вытянулся, и добавил: — Марк Нибур, гауптштурмфюрер!

— Ясно, — сказал он и ласково потрепал меня по щеке своей ручищей. — Настоящий морской пехотинец сказал бы, конечно, «господин гауптштурмфюрер», но ты, по-видимому, недавно вступил в христианское морское братство.

— Мне так говорил Урсус Бер, — поспешил я сказать, и моя поспешность меня огорчила. Если я буду продолжать в том же духе, лихое начало пойдет насмарку, а ему, гауптштурмфюреру, наверняка требуется денщик. И я продолжал: — Урсус Бер был моим командиром в гитлерюгенде, а потом вступил в эсэс, и в первом же бою ему прострелили ягодицы, обе сразу.

Кажется, гауптштурмфюреру мое объяснение не понравилось, но то была правда. Урсуса привезли в госпиталь в Мельдорфе, и мы его навещали. Он лежал на животе и рассказывал нам, как хорошо в СС. Командиры не господа, а солдаты не слуги. И даже когда приезжает сам рейхсхайни [45] Имеется в виду Гиммлер. , к нему обращаются «рейхсфюрер», а не «господин рейхсфюрер», и приветствие у них в СС тоже другое — они только слегка поднимают согнутую руку, а это означает — дерьмо дошло досюда.

И, рассказывая это, Урсус Бер смеялся и стонал от боли. Он спросил, известно ли нам, что, когда человек смеется, у него трясется задница. А еще он сказал, что хоть ему это и неприятно, но мы, его старые дружки, имеем право знать правду: беда случилась с ним, когда он мочился.

«Я, — говорил он, — подумал, что надо бы облегчиться, в атаку лучше идти, когда в пузыре ничего не булькает, встал у дерева — и динь-дилинь. Представьте себе, ребята: пролети пуля на двадцать сантиметров дальше — и вы могли бы сегодня звать меня Урсулой».

Урсус Бер приводил меня в восхищение, которое остыло только тогда, когда с ним стала гулять Имма Эльбек — вот тут я проклял стрелка-мазилу. Должно быть, в моем ответе гауптштурмфюреру чувствовалась злоба на Урсуса Бера, потому что он сказал:

— Прости, солдат, это, конечно, твое личное дело, исключительно твое дело — но все же кто переломал тебе кости, поляки?

— Нет, они мне наложили гипс. — Я сказал это без всякой задней мысли, сказал, что есть, никого и не думал злить. Но ответ не понравился: чтобы переводить язык взглядов, Эугениуш мне был не нужен.

Гауптштурмфюрер обратился к генералу Эйзенштеку:

— Я полагаю, этот морской кавалерист не должен больше нарушать нашу повестку дня. Если он желает, чтобы его звали Нибуром, то в ближайшее время мы его послушаем. «Н», как носорог, — скоро подойдет его очередь.

— Совершенно с вами согласен, — ответил генерал Эйзенштек, — тем более что сегодня нас развлекает ортсбауэрнфюрер Кюлиш. Прошу вас сюда, господин Кюлиш. А остальные пусть рассаживаются свободно, как в казино.

В камере началась небольшая суматоха, каждый, видимо, стремился на предназначенное ему место. Все расселись. Они так весело хихикали, что я вдруг испугался — неужели я угодил к сумасшедшим?

Где-то ведь их держат, во всех лагерях попадались сумасшедшие, и, когда они очень уж буянили, их убирали. Говорят, отправляли домой, но мало ли что говорят. Тюрьма вполне годится для такой двуединой цели — содержания немцев-сумасшедших.

Но я-то, я-то тут при чем? Вот тебе и на.

Может, в медпункте я вел себя гораздо хуже, чем мне кажется? Разве я не пел «Лили Марлен» перед дюжиной раздетых женщин? Или они вовсе не были раздеты, а я разговаривал с ними, как с голыми? Вслух обсуждал движения Хорошенькой и ее сорочки, а никакой Хорошенькой вообще не было?

«Господин доктор, мы тут принесли вам одного парня — с ним что-то неладно. Загорал на крыше грузовика — уже одно это нам показалось странным, но мы еще ничего такого не думали. Вдруг он упал, и сперва нам показалось, что упал на руку, а теперь кричит, будто он фонарщик, и еще про бомбежку Адуа и про то, что казематы форта Дуомон устояли, а потом на него вроде бы опять напал страх, и нецензурно он выражался тоже, так что у нас, господин доктор, полное впечатление».

Как меня все время называл врач-арестант? Эксцентрик? Не означало ли это в переводе «сумасшедший»? Только не это. Нет, только не это.

«У него порой наблюдалась некоторая эксцентричность. Вспомните хотя бы о том, как он чуть было не задохнулся в яслях, чуть было не примерз к стене и не задохнулся. Или… Но если мы начнем перечислять его странности — не будет конца. Симптом за симптомом. Однажды он забыл свое имя, а знаете, как он представился своим новым соседям? Как Гейнсборо. Я думаю, это и есть то самое. А в Люблине он, говорят…» Ах, прости-прощай, мой конь буланый… Могила.