Герман Кант - Остановка в пути

Бывает так: слушаешь человека и вроде не слышишь, что он говорит. Я, естественно, с жадностью слушал рассказ крестьянского фюрера Кюлиша, хотя бы уже потому, что впервые за долгое время слыхал немецкую речь. А еще потому, что он упоминал отрезок железной дороги, по которому я так часто ездил в мечтах. И все же, если бы посреди его сообщения строгий учительский голос потребовал, чтобы я повторил сказанное, я бы не смог. В моих ушах все время отдавались два слова, звучавшие громче, чем тысяча слов ортсбауэрнфюрера Кюлиша. Это были иззубренные, колючие, в сочетании своем незнакомые слова, к которым я наверняка не имел отношения, но которые явно имели отношение ко мне. Военный преступник. Это звучало в высшей степени странно, но веско.

И «преступник»-то уже достаточно плохо, а «военный преступник» еще того хуже. Все выражения, где к слову преступник приставляется что-то еще, звучат гораздо хуже, чем просто преступник. Профессиональный преступник, опасный преступник, уголовный преступник, малолетний преступник.

Я не относился ни к одной из этих категорий, но военным преступником не был тоже. Я не преступник, а пленный. Военнопленный. Что это вообще должно означать — «военный преступник»?

Я стал присматриваться к тем, кто сидел возле меня на полу, словно по их лицам мог понять смысл непонятного выражения, но видел здесь только людей, давно сидящих взаперти. Раз в неделю приходит брадобрей, видимо, он был здесь дня три назад. Раз в месяц стригут волосы, наверно, срок уже подошел. Раз в месяц меняют белье и водят в баню, по запаху слышно, что месяц на исходе. Раз в жизни каждому из здесь сидящих довелось распоряжаться другими людьми, и когда-то все они за собой следили, но теперь ими распоряжались другие, и мало кто из них еще следил за собой. Оправданий для распущенности было сколько угодно: волос у меня нет, причесывать нечего, и расчески нет тоже. Я оброс бородой, но могу ее только вырвать. У меня нет мыла. Мне нечем почистить ногти. Не позволяют держать при себе хотя бы ржавый гвоздь. У меня нет носков на смену, нет портянок на смену, нет и носового платка. От меня воняет? Ну и что. От других воняет не меньше. На пол я не плюю, потому что ночью придется на нем спать. Не стану же я плевать на свою кровать. Но вонять и рыгать я могу вволю, о чистоте воздуха беспокоиться нечего; стекол в окнах у нас ведь нет, — а рыгать — это истинно немецкое удовольствие. А мое настроение — это уж всецело мое, и только мое, дело, камрад.

Эти камрады, эти сотоварищи, мои товарищи по камере, как мне показалось, выглядели более запущенно, чем мне довелось видеть в лагерях. В пулавский штрафной барак пускали не всякого: придется тебе, братец, постоять часика два в очереди к колонке, а может, у тебя другие планы на сегодняшний вечер? Но от тебя так воняет, что тебя никуда не пустят, и до того ты липкий, что в нашу чистую горницу тебе ходу нет.

Здесь этого, по-видимому, никому не говорили, и я удивлялся. Потому что не всё тебе обязательно должны говорить. А если раз сказали, запомни на всю жизнь.

Грязь впитывается вовнутрь — такая присказка была у моей матери. Стоило ее раз усвоить — и уже никому не надо было заглядывать тебе в уши.

Быть в плену, да еще зарасти грязью? Довольно глупо. Значит, большинство из них дураки. Но этого быть не может, ведь большинство здесь офицеры, чиновники или начальники. А что, если все дело в тех двух словах — вдруг их те два слова так же пришибли, как меня?

Может, они из-за этого так понуро сидят на полу. Как обезьяны в дождь. Как обезьяны в дождь? Те куда-нибудь спрячутся от дождя. Да и там, где живут обезьяны, дождя почти не бывает. Они радуются, когда идет дождь. Скачут от радости и выскребают себе грязь из-под мышек.

Обезьян под дождем я видел у Хагенбека. В нашей школе каждый класс обязательно возят в Гамбург к Хагенбеку. В Марне дождь бывает часто, и в Гамбурге дождь бывает часто, но там, где родились обезьяны, он бывает редко. Обезьяны спрятались под выступ скалы и глупо таращились на гамбургский дождь. Самые молодые обезьяны родились уже у Хагенбека, но глазели с таким же удивлением, как их африканские родичи. Может, они обезьянничали у старших, или это было заложено в них природой. Ведь было же в них заложено, чтобы они выглядели, как обезьяны, почему же им было не глазеть на дождь, как глазели африканские обезьяны?

Не все мои сотоварищи сидели, как обезьяны под дождем, гауптштурмфюрер так не сидел и оба генерала тоже. И еще двое-трое, но о тех я совсем ничего не знал, а потому приглядывался к первым трем. Как будто по их лицам я мог прочесть, что такое военный преступник.