Фредрик Бакман - Тревожные люди

– Я покупаю дистанцию, которая отделяет меня от других людей.

Психолог никогда не слышала такого ответа.

– Что вы имеете в виду?

– В дорогих ресторанах больше расстояние между столиками. В бизнес-классе самолета нет сидений в среднем ряду. В эксклюзивных гостиницах отдельный вход для ВИП-персон. В плотно населенных городах расстояние стоит дороже всего.

Психолог откинулась на стуле. Зара была классическим типажом из учебника по психологии: избегала смотреть в глаза, не хотела пожимать руку, эмпатия была ей, мягко говоря, чужда, она не любила беспорядок – возможно, по этой причине работала с цифрами. Зара всякий раз невольно поправляла рамочку с фотографией, которую психолог незадолго до ее прихода специально ставила на полочке криво. Говорить об этом напрямую не имело смысла, поэтому психолог спросила:

– Почему вы любите свою работу?

– Потому что я аналитик, тогда как большинство в моей должности – экономисты, – не задумываясь ответила Зара.

– В чем разница?

– Экономисты смотрят на проблему в лоб. Поэтому они не в состоянии предвидеть биржевых крахов.

– А аналитики в состоянии?

– Аналитики занимаются тем, что просчитывают вероятность биржевого краха. Экономист получает деньги только тогда, когда у клиентов банка все хорошо, а аналитики – всегда.

– И вас из-за этого мучает совесть? – спросила психолог, главным образом для того, чтобы проверить, что означает для Зары последнее слово – чувство или птицу отряда совиных.

– Виноват ли крупье в том, что вы проиграли в казино все свои деньги? – спросила Зара.

– Не думаю, что это равнозначное сравнение.

– В каком смысле?

– Вы использовали слово «биржевой крах», но ведь крах терпят не биржи и не банки, а люди.

– Вашим словам есть логическое объяснение.

– Какое же?

– Вы считаете, что мир вам что-то должен. Это не так.

– Вы так и не ответили на мой вопрос. Я спросила, за что вы любите свою работу. А вы рассказали, почему она вам так хорошо удается.

– Только слабаки любят свою работу.

– Не согласна.

– Просто вы любите свою работу.

– Вы считаете, это плохо?

– Вы злитесь? Такие, как вы, постоянно злятся. Знаете почему?

– Нет.

– Потому что вы ошибаетесь. Если вы перестанете ошибаться, то и злиться не будете.

Психолог посмотрела на часы. Она по-прежнему считала, что главная проблема Зары – одиночество, но между одиночеством и отсутствием друзей есть разница. Вместо того чтобы сказать это вслух, психолог, отчаявшись, пробормотала: «Знаете… наше время подошло к концу».

Зара невозмутимо кивнула и встала. Она поставила стул обратно, строго параллельно столу. И произнесла, почти отвернувшись, будто не собираясь этого говорить:

– Вы верите, что есть плохие люди?

Психолог попыталась скрыть удивление.

– Вы спрашиваете меня как психолога, или это философский вопрос? – выдавила она.

Зара снова заговорила с тостером:

– Вам в детстве словарь в задницу засунули или вы от природы такая? Просто ответьте на вопрос: вы верите, что бывают плохие люди?

Психолог заерзала так, что чуть штаны наизнанку не вывернула.

– Надо сказать… да. Я верю, что люди бывают плохими.

– Думаете, они знают об этом?

– В каком смысле?

Взгляд Зары упал на картину с мостом.

– По моему опыту, среди людей есть настоящие свиньи. Бесчувственные и жестокие личности. Но даже они никогда не считают себя плохими.

Психолог долго и тщательно взвешивала этот вопрос, а потом ответила:

– Да. Честно говоря, я думаю, все люди убеждают себя, что они делают этот мир лучше. Или, по крайней мере, что не делают его хуже. Что все мы стоим на правильной стороне. Даже если… не знаю… даже худшие из наших поступков служат какой-то высшей цели. Почти для каждого из нас существует граница между тем, что мы считаем добром и злом, и когда мы нарушаем собственный моральный кодекс, то ищем себе оправдание. По-моему, в криминологии это называется нейтрализацией. Мы можем оправдывать себя религиозными или политическими убеждениями, внушать себе, что нас вынудили, мы выдумываем справедливое обоснование своим нехорошим поступкам. Думаю, ничтожное меньшинство людей способно жить, осознавая, что они… плохие.

Зара ничего не сказала, а лишь крепче вцепилась в свою чересчур большую сумку и, дважды моргнув, чуть не призналась, – ее рука была на полпути к письму. Она даже позволила себе, пусть ненадолго, поиграть с мыслью о том, не рассказать ли психологу, что она солгала о своем хобби. Она не начала ходить на показы квартир, потому что ходила на них последние десять лет. Это не было хобби, это было одержимостью.