Корнелиу Леу - Власть

— Нет, меня нельзя! — попытался объяснить он всем собравшимся. — Товарищи, на этом посту должен находиться человек, который будет достойно представлять нашу партию. Должен быть настоящий руководитель.

— Дрэган, а кто в порту организовал нашу оборону? — сердито спросил его Тебейкэ.

Раздосадованный тем, что его слова никто не принимал всерьез, Дрэган продолжал свое:

— Тогда, товарищи, я был в своей стихии. А здесь? Посмотрите! Кругом эти кресла, эти шикарные стекла!

— Что ты хочешь этим сказать? — начал сердиться секретарь. — Ты был осужден на смерть… рисковал своей жизнью…

Дрэган окинул всех взглядом и в нерешительности хотел было взяться по привычке за подбородок. Уж очень ему не хотелось сердить этих уважаемых людей! И все-таки… Из глубины всего его существа рвались слова, полные обиды и душевной боли.

— Так что ж, по-вашему, я боролся и рисковал своей жизнью ради того, чтобы вы мне дали какой-нибудь высокий пост?

— Дрэган! — недовольно воскликнул Алексе. — Ты будешь первым нашим примарем! — И показал ему рукой на кресло.

Дрэган хмуро посмотрел на него, готовый уже согласиться, но, вспомнив, на что он идет, вновь воспротивился:

— Нет, нет, дядя Алексе! Нет, товарищи, вы меня просто не знаете. Я боролся за нашу власть, потому что иначе себе не мог представить жизни. А если и пришлось рисковать головой, то только во имя нашего дела, а не для чего-то другого, поняли?!

Большими тяжелыми шагами к нему подошел секретарь и сурово посмотрел на него:

— Как же так, Дрэган? Что же получается? Мы сейчас в тяжелом положении. Многие из нас ушли на фронт. Того, кого мы хотели поставить примарем, убили. Нам надо мобилизовать весь уезд. И вот в этих условиях мы просим тебя помочь нам, чтобы иметь здесь верного человека, а ты…

Услышав это, Дрэган больше не возражал, а только озадаченно покачал головой. Ни на кого не глядя, он чуть отступил, то поднимая, то опуская свои мохнатые брови. Потом опять хотел было ухватиться рукой за подбородок, но тут же опустил руку и сжал губы так, что они вытянулись в ниточку. Подняв на секретаря свои большие горящие глаза, он произнес медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Значит, вы у Гаврилэ Дрэгана просите помощи?! — Он почувствовал, как что-то обожгло его душу. — У меня? — Он пристыженно посмотрел на всех и задумчиво произнес: — Так-то оно так, но ведь… не та голова у меня. Я же понимаю… — Он замолчал, еще раз посмотрел на всех и, опустив голову, медленно направился к креслу примаря. Окинув всех сидящих взглядом, Дрэган тихо сказал: — Если так… товарищи, будьте уверены… Будьте уверены, я скорее умру, чем допущу какую-нибудь промашку! Я постараюсь сделать все, чтобы вам не было стыдно за меня. Я буду работать изо всех сил, пока вы не найдете более подходящую кандидатуру на это место.

В дальнем углу кабинета Дрэгана виднелось беличье лицо газетчика Трифу, который тоже был членом уездного комитета национально-демократического фронта. Как только речь зашла о том, что примарь издает свое первое постановление, которое следует распространить по городу, Трифу тут же уселся за пишущую машинку, чтобы показать, насколько он полезен в данной ситуации.

— Пиши, — сказал Алексе. — «От имени рабочего класса города…»

Продиктовав начало постановления, Алексе притянул к себе Дрэгана и велел ему продолжать. Дрэган покраснел. Растерянно посмотрев направо и налево, он быстро взял себя в руки и сказал:

— Ладно, я буду диктовать, товарищ секретарь.

— А знаешь, что нужно диктовать? — спросил Алексе.

— Знаю. Это я знаю по крайней мере уже лет десять! — ответил Дрэган. — Вот уже лет десять я слышу твои спокойные и разумные наставления… начинающиеся с «а ну, паря».

— Вот и отлично, дорогой мой.

Первое постановление новой власти, первое постановление в жизни Дрэгана обрело конкретную форму на бумаге, вложенной в пишущую машинку. В нем объявлялось о первых мерах, предпринимаемых им, примарем города.

Затем было решено отпечатать постановление о ценах. В тот же вечер группы рабочих и активистов должны были отправиться в город расклеивать текст постановления и зачитать его на собраниях граждан города. Предварительно были вызваны к примарю наиболее видные торговцы, которым сообщили содержание постановления и список новых цен.

Когда Трифу встал из-за пишущей машинки, лицо его сияло от радости. С Дрэганом он прощался так, будто они были старыми друзьями.