Велько Петрович - Избранное

— Э, прошу покорно, одним духом до дна!

Магда внесла румяную горячую гужвару, слоеный пирог с молодой брынзой, и поставила перед свекром. Бабиян, не вдаваясь в объяснения своего домашнего этикета, взял пирог в руки и, то и дело дуя на обожженные пальцы, принялся его разламывать. Из кусков растерзанной гужвары валил пар и текло масло. Каждому на тарелку был положен добрый кусище со словами, что никто-де не умеет так приготовить гужвару, как Магда.

— Люблю жирную! Это не гужвара, если в рот возьмешь и по локоть в масле не вымажешься!

Господам было немного не по себе, однако гужвара им и впрямь понравилась.

— Сахар в ней есть?

— Нет! — гордо ответил Бабиян. — Брынза от моих овец. Держу десяток, только на брынзу. Такой соленой травы и в банатских лугах не сыщешь, как у меня на целике да на жнивье!

Насытившегося жупана передернуло.

— Очень вкусно, батя Бабиян, только слишком уж много масла!

— Ну-ка, давай его разгоним! Ваше здоровье и спасибо, что оказали честь моей бедности! — Бабиян с притворной скромностью улыбнулся, вытер усы ладонью и чокнулся с гостями.

Магда поставила на стол светлый прозрачный мед, орехи, яблоки и несколько виноградных гроздьев вместе с лозой и листьями, — они были совсем свежие.

— Мы обрезаем дринок и дамские пальчики прямо с лозой и заливаем их на зиму водой, чтобы сохранить ягоду. А мед — ранний, первого цветения. Вишней отдает.

Но вот появился кофе и контрабандный «длинноволокнистый» банатский табак. Магда притащила трубку из морской пенки, с зеленой кисточкой, уже набитую табаком и даже с горящим угольком сверху, и собственной рукой вложила бате в зубы. Бабиян лишь слегка примял табак черным пальцем с потрескавшейся, бесчувственной, будто из асбеста, кожей и, положив темную трубищу перед собой на стол, зажмурился и затянулся. И все это вперемешку с вином, вином и вином. Но когда Магда вошла с лампой и пожелала им доброго вечера, жупан, как бы приходя в себя, поглядел на свои карманные часы, потом на депутата, еле переводившего дух от чрезмерной сытости.

— Про людей-то мы и забыли!

Хозяин махнул рукой:

— Не беспокойтесь! Я послал за ними работника. Они все здесь. Люди ужинают, коням овса дали. А господа гончие могут и с нами! — и высыпал кости на пол. — Разве можно так вот сразу и уйти, негоже так, негоже!

Напоследок жупан все же собрался с силами и неожиданно заговорил совсем другим тоном:

— Прекрасно ты принял нас, батя Бабиян. Спасибо тебе! Дай бог здоровья тебе и твоим детям, да пошлет тебе господь еще двести ланацев земли! Ну, разве мы с тобой не настоящие друзья-приятели? Жаль вот только, что не всегда мы с тобой идем вместе. Почему бы и в политике нам не идти вот так же дружно, в ногу! Втроем! И пускай нам будет бог судья! Скоро выборы, почему бы тебе не голосовать с нами — вот за этого господина? Ты меня знаешь, я друзей не забываю, и он такой же. У тебя дети, и в сильных друзьях всегда нужда будет. На что тебе Вуевич? Он же дурак, в правительстве ему никогда не быть! Что проку в политике, если в правительстве нет своей руки? Или сберегательные кассы тебе нужны? В нашем банке… да нет такого банка на свете, двери которого сами бы не распахнулись при одном имени Бабияна Липоженчича! По рукам, что ли? — Он протянул ему руку, как на базаре. — И поцелуемся!

Бабиян щурился, посинев от напряжения. Это была счастливейшая минута его жизни. Ему льстило предложение жупана, хотелось дать согласие, но желание отказаться было сильнее. Чтобы продлить мгновения счастья, он пустился изворачиваться с высоты своего величия и мудрости.

— Лайча Вуевич дурак? Да он умнейший человек! И землицы у него два раза столько, сколько у меня. Четыре сотни ланацев, э-гей! Правда, далековато и кое-что под водой, но как ни говори — четыре сотни, э-гей! Это тебе не шутка! А там придет и для него время. Вот возьмет Кошут власть…

— Кошут? Никогда! Вуевич? Тоже никогда, если вовремя не образумится. А почему бы тебе не образумиться первому?

— Э, господа хорошие, я человек на виду, я не могу так — сегодня одно, завтра другое. Веру и политику так легко не меняют. Вы мои лучшие друзья-приятели, но одно дело — дружбу водить, так сказать компанию, а другое дело — политика. Так вот, останемся друзьями-приятелями! — И в утешение потянулся чокаться.

Жупан вытащил из кармашка монокль и принялся играть им. На лбу у него выступило красное пятно, похожее на лишай.

— Что ж, коли не можешь сразу решиться — подумай. Поверь, чем раньше, тем для тебя же лучше. Посоветуйся со своими, спроси сыновей, — сказал жупан почти со злобой.