Велько Петрович - Избранное

Тут, развалившись на стульях с плетеными из соломки сиденьями у громоздкого стола, покрытого клеенкой, и прислонившись к лежанке белой глиняной печи, на которой горой возвышались подушки, они пили, ели, беседовали и потели.

Вечером Туну, одаренного цыплятами, брынзой и яйцами, Стипан посадил в двуколку и отвез прямо домой.

Никто из домашних не посмел спросить батю, что ему передали из управы и что он думает делать. Они гордились честью, которую оказывали ему в городе, а роль, которую он играл в общественных делах, воспринимали как некое таинство и говорили об этом только шепотом. Наиболее трезвый в этом отношении Стипан несколько сомневался в пользе таких почестей, но высказывать свое личное мнение вслух не решался.

Батя вел себя еще более важно и загадочно. То и дело можно было видеть, как он безмолвно теребит ус, не выпуская изо рта трубки, а это означало, что он размышляет о чем-то значительном и серьезном. Только на третий день за ужином он заговорил:

— Стипан, утром запряги серых в парадную коляску. Есть дело в городе. С собой возьмем, — он обвел глазами замерших домочадцев, — Аницу!

Аница, девочка лет пятнадцати, вспыхнула от радости, остальные женщины пригорюнились.

— Как скажешь, батя! — ответил Стипан, не моргнув глазом.

На рассвете весь дом был на ногах. Бабка, мать и Магда еще до того, как поднялся старик, принялись обряжать Аницу в темные, цвета бузины, старинные одеяния из наилучшего сукна. На семь нижних широких в складку юбок до самого пола — на каждую пошло одиннадцать полотнищ — надели передник того же сукна и жесткий корсаж, стыдливо скрывавший едва наметившуюся грудь; шелковый платок, тоже цвета бузины, надвинули на глаза и завязали под подбородком; на шею на тяжелой золотой цепи повесили епископский крест, в руку вложили клетчатый платочек, молитвенник с застежкой и крестиком из слоновой кости и веточку базилика. Девушку обрядили, она отошла в угол и там, не шевелясь, стала ждать, когда будет готов батя. И хотя на душе у нее было светло и радостно, застывшая поза придавала ей печальный вид. Особенно из-за несоответствия ее детского румяного лица и еще не оформившегося маленького тела тяжелому и мрачному одеянию, какое носили и старые и молодые буневки.

Так же безмолвно, по установившемуся ритуалу, бабка со снохой снарядили и батю: чистое белье, праздничный сюртук из добротного черного сукна с серебряными пуговицами, сапоги до колен, круглая шляпа из блестящего фетра без единой вмятины. Перед домом в нетерпении перебирали ногами, взмахивали головами и ржали серые, с широким крупом, сытые кони. Шерсть на них лоснилась — недаром их кормили овсом вперемежку с кукурузой. Только вот длинные хвосты были подогнуты и связаны по-крестьянски узлом да с коляски давно сошел лак. На и без того мягком сиденье, обтянутом кожей, лежали две взбитые белые подушки. У коляски стояла Магда с подносом, уставленным вином, мясом и вчерашними голубцами. Дед на ходу перекусил, выпил два стаканчика вина — девочка от еды отказалась, — перекрестился, взял Аницу под мышки, поднял ее в коляску, потом женщины подхватили его самого под локти и, поправив под ним подушки, усадили. Он лишь опустил к колесу руку, к которой приложились все домочадцы, и кивнул Степану:

— Трогай, с богом!

Коляска затарахтела, домочадцы застыли перед домом, смиренно сложив руки на груди, и стояли так, пока она не скрылась из виду.

Въезжая в город, Бабиян млел от удовольствия, видя, как горожане оборачиваются на грохот коляски по мостовой и смотрят вслед добрым хозяйским коням. Остановились, как всегда, в трактире Бутковича. В конюшне и под навесом посреди двора торчали дышла, а из-за решеток на задках колясок выбирали сено лошади Йозы Бошняка, Ивана Алагича и остальных хозяев-буневцев, депутатов окружной скупщины. Все они были знакомы Бабияну.

Сидели хуторяне за большим столом; над столом рядом с изображением Иисуса и жестяной рекламой пива Дрехера висела картина, на которой посреди кровавого побоища коленопреклоненный Кошут, прижав руку к сердцу и обратив белый зрачок к небесам, молился богу — текст молитвы был тут же; рядом с картиной — мадьярский трехцветный флаг. Хуторяне уже завтракали: ели гуляш, пили пиво. За столом поменьше щебетали привезенные девушки, юные, с тонкими нежными лицами, но и перед ними — гуляш и пиво. Аница подсела к девушкам, а Стипан направился к третьему столу, быстро покончил со своей порцией и возвратился к лошадям. Скоро поднялись и девушки, каждая подошла к руке своего дядюшки и, прижимая к груди молитвенник, отправилась на короткую, десятиминутную мессу и долгую прогулку перед церковью.