Хэрриет Эванс - Сад утрат и надежд [litres]

Через месяц я отдам Стеллу. Я отвезу ее в Соловьиный Дом. Надеюсь там уговорить мою сестру, чтобы она вырастила ее как родную дочь. Как мне убедить Лидди это сделать, ведь она рвала мои письма, отказывалась встречаться со мной все эти десять, даже двадцать лет и обрушивала проклятья мне на голову? Я просто в растерянности. Она считает меня распутницей с черным сердцем, потерявшей всякие приличия. Я приложу все силы и устрою такую убедительную сцену, что она согласится взять себе ребенка.

Я уверена, что Лидди посмотрит в ее глазки и увидит то, что вижу я. Потому что Стелла так похожа на нашу мать, что у меня захватывает дух. К тому же она даст Лидди еще один шанс. Она дает всем нам еще один шанс, Далбитти. Возможно, для всех нас это наш последний ребенок; она сможет расти в Соловьином Доме, свободная и резвая, среди птиц и цветов, на свежем, свежем воздухе. У нее будет то, чего не было у Пертви, Лидди, у меня и дорогих Джона с Элайзой. Детство без забот и бед в том самом доме, который сделан твоими стараниями. Я прошу тебя, пойми, что ты не должен видеться с ней; ты – как и я – должен отказаться от всех прав на нее, чтобы она росла, не зная, кто она.

Я скоро уйду из жизни – но мне не грустно. Потому что я увижу тебя, мой любимый, в том большом саду, где мы все снова будем вместе когда-нибудь – ты, я и наша дочка. Прощай, мой самый дорогой на свете человек – спасибо, что ты любил меня.

Все утро она собиралась на кладбище, но тянула с этим. Она была простужена и страдала от ужасной зубной боли; почти всю неделю она ходила, закутав голову шарфом, прижав к больному зубу марлевый комок, смоченный в чесночном масле. Десна была воспалена, болела, Лидди не могла ничего есть; но больше всего ее беспокоила другая боль, которая не покидала ее. Незримая боль, наполнявшая тебя до предела жалостью к себе, тоской по минувшим временам и упущенным возможностям. Но это был день рождения Джона, и ей надо пойти. Кроме того, несколько недель назад был установлен надгробный камень на могиле Неда, а она еще не видела его. Сама не знала почему. Стояла скверная погода, ледяной дождь превратил дорожки в каток и прибил на лужайке первые, робкие подснежники. Но это был день рождения Джона, и Лидди понимала, что не может и дальше откладывать задуманное, и в полдень, когда стало немного светлее, она надела поверх платка побитую молью шаль и осторожно вышла на улицу.

Все это время она старалась соблюдать осторожность; осторожно ходила, разжигала очаг, закрывала двери, вытаскивала занозы. Она осталась одна, совсем одна, и надо было жить дальше ради памяти об ушедших. Так много сожалений: она часто жалела, что не пошла на встречу с Мэри, сжигала ее письма. Что недостаточно заботилась о Неде, игнорировала его, и в результате случилось то, что случилось. Что зря поехала в Лондон в то лето… что не уговорила Джона пойти на работу подальше от фронта… Она жалела слишком о многом, и мрачные мысли порой так захлестывали ее, что у нее возникало желание разом покончить со страданиями. Но тогда никто не вспомнит, что они были здесь, дом будет продан – богачу, который все переменит , перестроит дом и превратит весь сад в лужайку, по которой будут бегать его дети… Нет, это было немыслимо.

Холодный воздух ударил ей в лицо. На улице пахло влажной землей и чем-то еще – свежим, металлическим. Запах весны. Лидди ковыляла по дороге к кладбищенской калитке и видела, что на черных ветках сирени, растущей возле дома священника, уже проклюнулись крошечные, зеленовато-бурые почки. А кое-где уже цвели подснежники и нарциссы. Где-то за спиной на деревьях чирикала одинокая птица.

Лидди любила весну. Нед тоже, после их переезда сюда. Весенний пейзаж наполнял его идеями, словно вода, льющаяся из крана в кувшин. Лидди толкнула калитку и пересекла обледенелую, хрустящую под ногами лужайку, где летом цвели орхидеи, луговые травы, а над ними порхали пестрые бабочки. Лидди запахнула китель. Это был китель Неда, военный, отделанный ярко-красным; Нед работал в нем в Голубятне. Он купил его у Пертви много лет назад – она подозревала, чтобы поддержать Пертви деньгами. Китель был превосходного качества – у ее брата был превосходный вкус к качественным вещам. Бедный Пертви. Его нет уже двадцать лет с лишним.

На серебристой березе, росшей за церковью, там, где отдельно от других могил стоял склеп семейства Кут, появились сережки. Подснежники… сережки… Лидди вздохнула, перебарывая зубную боль, и осторожно дотронулась до щеки. Она была слегка оглушена весной и пыталась вспомнить, когда в последний раз уходила далеко от дома. Пожалуй, несколько недель назад. Уже после Рождества, но ненадолго. Теперь, когда она осталась одна, дни сливались для нее в сплошную полосу. Пожалуй, сейчас, на свежем воздухе, она чувствовала себя лучше.