Андрей Лещинский - Причина смерти

Дверь справа открылась с тоненьким тревожным скрипом, и нежданный сосед, Владимир Фёдорович Колчанов, выдвинулся в коридор, левой рукой лохматя нестриженные остатки волос, а правой придерживая дверь, влекомую закрыться крашеной в белый цвет пружиной. Желание не выпускать из рук дверь убежища и при этом обозначиться в коридоре заставило его изогнуться, выставив вперёд круглый мягкий животик, и упереться отставленной назад прямой рукой в ручку двери. Спортивность позы подчёркивалась синими тренировочными штанами и белой майкой, печальными символами бедности и неряшливости.

Он был готов к унылой перебранке, но голые ноги соседки поймали его взгляд, заставили выпрямиться, бросить колтун на голове и освободить пружину.

— Ну чего, Евгения, покуриваешь? — игриво начал он диалог репликой, приготовленной для склоки.

Он провёл левой рукой по шероховатому подбородку и нервно проглотил слюну, облизывая взглядом распахнувшееся чудо. И он был прав. Пусть Женечка не была красавицей, но образ Анны Григорьевны Колчановой придавал ей невыразимую, пленительную привлекательность, и Владимир Фёдорович благодарно замер, обездвиженный очень редко достававшейся ему близостью молодой, лет на двадцать моложе его, привлекательной женщины. Изгиб тела соседа, быв размещён горизонтально, в точности повторил бы изгиб стены коридора вдоль уборной, но этого проявления гармонии не заметили участники сцены.

— Здравствуйте, Владимир Фёдорович, — задержав дыхание от страха и отвращения, ответила Женя.

Он смутился, начал краснеть, крошечный, не до конца замутнённый остаток мозга занялся глазами, устремив их на полные розовые ноги соседки и жадно усваивая изгибы, линии и фактуру гладкой кожи, руки остались сами по себе и плавно полетели чесать затылок и гениталии — места, которые потребовали дополнительной крови для предстоявшего им, как они полагали, подвига.

Почесал, одумался, схватил одну руку другой где-то у кобчика и встал прямо, немного прогнувшись в сторону Жени.

— Надымили тут, — вторая реплика для склоки.

Спохватился и привычно перекинул ответственность на жену.

— Бабы унюхают, базар начнётся.

— Ничего, ещё не скоро, выветрится. А вы почему дома?

— Отпустили… С ударной вахты. Вчера три часа переработал, завтра вкалывать до вечера. А сегодня делать нечего, разрешили уйти с обеда.

— Что ж вас так?

— Они же не думают. Им — стой у станка, глаза порти. Орден хотят. Дадим первый опытный образец к юбилею завода, а работяга горбаться.

— Они с этими ударными вахтами совсем с ума сошли… У нас тоже…

— Ну, на твоей-то работе не переломаешься, — сосед понял, что язык заносит не туда, и, стараясь быть вкрадчивым, спросил:

— А ты что же не на вахте?

— Так я ж двое через двое.

Женя загасила сигарету о торец подоконника, потёрла слюнями и встала. Полы халата рухнули вниз, закрыв ноги до щиколоток, шёлк облип тело, сосед ясно увидел, что на женщине нет никакого белья, даже трусиков, его пробило желанием сверху до низу, шёлк переливался узором красок в лучике солнца, мозг раскапывал отбросы памяти, добираясь до воспоминаний о танцплощадке в Новоржеве тридцать лет назад, нашёл, и Женя услышала запинающееся робкое предложение:

— Может зайдёшь? Выпьем, у меня рябина на коньяке есть.

Женя хотела в ванную, но привычка брать у мужчин всё и всегда заставила задуматься. Нога на всякий случай согнулась в коленке, высунулась из халата, сосед не выдержал, заскрёб левой рукой в волосах, выпить в общем-то хотелось, но были дела, да и сосед…

— Анна Григорьевна узнает, нам с вами караул случится.

— Не узнает, рано ещё.

— Анна Григорьевна и вчерашние сто грамм унюхает. Спасибо, Владимир Фёдорович, больше в местах общего пользования курить не буду.

Женя единым шагом спряталась в уборной, сосед постоял, послушал туалетные звуки, пошёл к себе в комнату, где не было ни одной хорошей вещи, ни одной радости жизни, кроме пыльной бутылки рябины на коньяке, да и её попробуй открой. Он сел на стул, денег не было ни копейки, на улицу выйти было не в чем: Анна Григорьевна копила на кооператив, оставалось ждать прихода дочки и провести вечер в привычном одурении под громкую долбёжку пианино и крысиный шорох жены. А там и тёща выйдет из больницы, хоть бы ей ножницы в пузе зашили. Владимир Фёдорович надел очки и стал читать в «Блокноте агитатора», самом дешёвом издании, которое он мог выписывать как передовой рабочий и член партии, статью о подготовке сельхозтехники к зиме.