Катриона Иннес - Кэйтлин и Купидон

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мне кажется, что я все еще на пляже. Подо мной шершавый песок, солнечный свет проникает сквозь мои закрытые веки. Но открыв глаза, я обнаруживаю, что нахожусь в своей постели, – просто песок, остававшийся на мне после встречи с Уильямом, засыпал все простыни. Я полностью им покрыта, а мои волосы спутались на затылке и под ними ужасно чешется. Занавески раздвинуты, и когда я с трудом принимаю сидячее положение, то вижу море – теперь бирюзовое, разительная противоположность тому, каким глубоким и черным оно выглядело прошлой ночью.

Я крепко зажмуриваюсь. Мои губы распухли, и я, вне всякого сомнения, пропахла сексом. Я пытаюсь вспомнить ощущение веса Уильяма, придавившего меня к песку, и как я стонала оттого, что так сильно соскучилась по этому ощущению – по тяжести навалившегося мужского тела. Каким невероятно приятным было это чувство. Тогда.

Теперь я дрожу, расчесывая свои зудящие ноги. Мой желудок ворчит – я вчера не ужинала, и он на меня сердится. На прикроватном столике – банка колы и записка от Верити: «Думаю, это тебе пригодится. Ушла на завтрак. С нетерпением жду рассказа о вчерашнем вечере». Она пририсовала подмигивающую рожицу и большой палец, поднятый вверх. Я перекатываюсь поближе к столику, со щелчком открываю банку и выливаю темную жидкость себе в горло. Затем сбрасываю одеяло, хватаю солнцезащитные очки и раздвигаю двери, впуская солнечные лучи и жару в прохладный кондиционированный воздух номера. На веранде стоит миска с фруктами. Я выхожу на пляж, прихватив с собой банан, и плюхаюсь на песок. Я хочу съесть его, но он как глина у меня во рту. Я пытаюсь прожевать его несколько раз, а затем выплевываю. Почему я чувствую себя такой несчастной? Это несправедливо. Эмоции захлестывают меня – сильные, быстрые и совершенно нежелательные. Я надеваю темные очки, чтобы скрыть слезы, – но к ним присох песок. Песок с мексиканских пляжей, с того курорта, где мы с Гарри были так счастливы. А теперь я чувствую пот другого мужчины на своей коже.

Я замечаю над собой тень, и кто-то садится рядом. Я ощущаю аромат кокосов – так пахнет масло для загара. Я сижу, подобрав колени и уперев в них подбородок.

– Кэйтлин, с тобой все хорошо? – Джен гладит меня по руке.

Обычно в таких случаях я натягивала на лицо вялую улыбку, уверяя, что все в порядке. Вот почему мои старые друзья с тех пор поговаривают, что я «оттолкнула их сама» после смерти Гарри; я отказывалась слушать их, когда они пытались меня утешить. Но в голосе Джен есть что-то искреннее, и насколько я понимаю – после этой недели отпуска я больше никогда ее не увижу.

– Нет, – вздыхаю я.

– Я увидела, что ты плачешь в раю. Что случилось?

Я хотела бы, чтобы она назвала меня «утенком», как моя мама. Я хотела бы, чтобы она погладила меня по локтю, приготовила «шикарные» макароны и шепнула, что все будет хорошо. Я уже всхлипываю, шмыгая носом. Джен протягивает руку в свою корзинку, достает смятую салфетку и подает мне. Я хочу рассказать ей правду – о Гарри, о своем бизнесе, обо всем. Но эти слова застревают в горле.

– Уильям, – выдавливаю я из себя. – Я переспала с Уильямом.

– А что же в этом плохого, дорогая? Он привлекательный парень. – Джен подсаживается ко мне поближе и мягко гладит по спине, понимающе улыбаясь в ожидании продолжения.

– Я замужем… – Я кручу свое обручальное кольцо на правой руке. Я недавно переместила его туда, чтобы оно не подмигивало мне постоянно с левой, напоминая, что я больше не жена [20]. – Была. Но мой муж… он… он…

Я начинаю заикаться, и она протягивает мне бутылку воды:

– Пей мелкими глоточками, милая, не торопись. Я никуда не уйду. – Джен повторяет шепотом последнюю фразу: – Я никуда не уйду.

Я стараюсь прислушаться к океану, чтобы подстроить стук своего сердца под равномерный плеск волн.

– Дыши через нос: вдох, раз, два, три, выдох, раз, два, три…

Ее громкий голос ковбойской девушки теперь звучит тихо, как у преподавателя йоги, и она дышит вместе со мной, взмахивая руками в такт счета.

– Мой муж… мой Гарри… погиб.

Большинство людей ахают, когда это слышат. Ахают, а потом начинают подыскивать какие-то подходящие слова. Но не Джен. Она коротко кивает:

– Я понимаю, моя милая, понимаю. Я знала, что случилось что-то такое. Я знала.

– Ты знала? – Я немного успокоилась, но произношу это по-детски пискляво.

– О да, твоя подруга, милая девочка, сказала, что это у нее разбито сердце. Но она с виду в порядке, отшучивается, отвечает на вопросы за тебя и смотрит на тебя так, словно ты хрустальная ваза, завернутая в вату.