Илья Штемлер - Коммерсанты

И теперь, подъезжая к улице Трефолева, он больше думал о встрече с тем геем, чем с Сулейманом.

В слабом свете ночного фонаря автомобиль казался грязной льдиной, поставленной на колеса. И занимал чуть ли не половину двора. Рафинад облегченно вздохнул — Сулейман дома. Каким образом он втянул свою лайбу меж двух стылых деревьев, непонятно. Видно, умелый водила. Рафинада охватило сомнение в разумности своих действий. Как он объяснит сутенеру причину, заставившую его просить у Чингиза адрес. Надо было взять с собой Чингиза. Тот-то знает, как разговаривать со своими земляками. От ребят с Кавказа можно всего ожидать, горячая кровь. Но и он, Рафинад, не пальцем сделан.

Ему ли бояться какого-то сутенера, прощелыгу, базарного афериста?! Ему, человеку, соплеменники которого, пройдя в своей истории через многие страхи, нашли свое место в этом мире, заставили — и умом, и силой — уважать себя тех, кто в течение тысяч лет их презирал. И он, Рафаил Дорман, малая частица этих поднявшихся с колен, будет бояться какого-то сукиного сына, волноваться перед встречей, обдумывать свои действия, подбирать необидные слова?! Да в гробу он видел этого Сулеймана с его бандитской черноглазой харей. Пусть только, потрох вонючий, утаит что-нибудь. Рафинад найдет способ его расколоть. И его, и того педика, если понадобится… Безрассудство овладело Рафинадом, то безрассудство, что толкало на самые неожиданные поступки.

Накачивая себя гневом, Рафинад поправил рюкзак и, перескакивая ступени полутемного подъезда, взметнулся на второй этаж к знакомой уже двери с оборванным звонком. Отдышался и стукнул кулаком о косяк. Коротко переждал и пнул дверь мыском сапога.

— Счас, счас, — послышался голос. — Пожар?! Счас, не стучи.

«Он!» — подумал Рафинад, уловив акцент. И еще подумал — хорошо, что не гей, лишние объяснения с педиком могли смягчить решительность, убавить безрассудство.

Дверь приоткрылась.

— Сколько раз говорил хозяину: поставь замок. Не ставит, зараза, — Сулейман сунулся в дверной проем и осекся. — Вы к кому? К Саше? Счас позову.

— К вам, дорогой, — подлаживаясь под тон Сулеймана, ответил Рафинад и, шагнув в прихожую, протянул руку. В нос ударил запах алкоголя.

Сулейман ответил с некоторой задержкой. Он смотрел на гостя и соображал, кто это. Пальцы Рафинада больно прижали массивный перстень на волосатой руке. И Рафинад смотрел на Сулеймана с недоумением. Перед ним стоял… другой человек. Вернее, тот же самый: носатый, черноглазый, с толстыми, слегка вывернутыми губами и в то же время другой. Куда подевался его крепкий торс, широкие плечи? Обычный молодой человек, невысокого роста, полноватый, в джинсовых штанах и клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, из которого проглядывала упрямая растительность. В домашних тапочках с протертым мыском…

— Не узнаю, дорогой, — настороженно произнес Сулейман. — Извини.

— Я тоже что-то вас не узнаю, — ответил Рафинад. — Вы показались мне у Чингиза немного другим.

— У Джасоева? — В глазах Сулеймана мелькнуло успокоение. — Да, да, вспомнил. Вы его друг. Вспомнил. У меня память хорошая. Вас зовут Рафик, — Сулейман оживился. Помог снять рюкзак, куртку. Отыскал в ворохе барахла, что висело на стене прихожей, свободный гвоздь. При этом он сетовал на хозяина квартиры, человека больного, — Сулейман лукаво подмигнул, мол, мы, мужчины, знаем эту веселую болезнь, но что поделаешь — я здесь квартирант, не мне диктовать, мое дело платить за комнату. Между тем нахрапистым делягой, сутенером, промышляющим поставкой за границу живого товара, с кем познакомился Рафинад в общаге финансового института, и этим улыбчивым коечником с улицы Трефолева пролегла граница. Только зубы — крупные, плоские, с широкой щелью между передними резцами, — словно белой цепью, сковывали того Сулеймана и этого.

Пригласив Рафинада в свою снятую на время у пидора комнату, Сулейман скрылся в кухне.

В комнате все выглядело весьма пристойно. Старый телевизор, кушетка, стол, стулья. На стене календарь с красоткой в летной пилотке и кителе, призывающей летать самолетами Аэрофлота. На тумбочке — несколько пачек папирос. На стене пластался ковер с видом Кавказа, на ковре три фотографии: женщина в шапчонке, расшитой стеклышками или камнями, явно кавказская мама. Вторая фотография — усатого мужчины в высокой каракулевой папахе, ровной, как тумба. Мужчина был похож на танцора Эсамбаева. На третьей — все вместе: мужчина в папахе, женщина в шапчонке и глазастый паренек в пионерском галстуке на тоненькой шее…