Илья Штемлер - Коммерсанты

— Поворачивай назад, на фирму, — приказала Инга шоферу.

Садчиков одобрительно кивнул, выгнув крепкую шею, поросшую светлым детским пушком. Возвращались они по Фонтанке, удивляясь малому количеству автомобилей в это расхожее время дня. Улицы словно ветки деревьев, с которых облетели листья. И двор фирмы пустовал. Сотрудники собрались в кабинете генерального директора. Кто не вместился — стояли в коридоре и, заметив Ингу, старались пропустить ее в кабинет.

Чингиз Джасоев расположился у дверей, на месте, что обычно абонировал Рафинад до своего директорства. Чингиз подвинулся, уступая Инге половину своего места. Он был в темном вечернем костюме и крахмальной сорочке, манжеты которой, помеченные белыми запонками, выпирали из укороченных рукавов…

— Не могли выбрать другой день для переворота, — шепнул Чингиз. — На двенадцать заказан Дворец бракосочетаний. Я и оделся на всякий случай, небось домой уже не попасть.

— Боюсь, тебе не попасть и. во Дворец бракосочетаний, — в ответ шепнула Инга.

— Кажется, что это игра, — вздохнул Чингиз. — Что все закончится к обеду…

В кабинете стоял сдержанный рокот голосов. Люди старались помалкивать, словно взвешивали свое поведение — не промахнуться бы, не сказать что-нибудь не то.

Семен Прокофьевич Гордый сидел у края стола подбоченившись. Его обычно улыбчивое выражение лица по причине поднятых кончиков усов на сей раз сменилось угрюмостью — то ли кончики усов опустились, то ли слишком уж серьезен был сейчас шеф отдела безопасности. Из всех, пожалуй, один только Платов выглядел, как обычно, благодушно. Чуял бывший партийный чин, что качнулись стрелки истории в обратном направлении, что вернется он в свой кабинет. А то, что поспешил расправиться с партбилетом, так практически все, кто заварил эту кашу из высших государственных бонз, прилюдно отреклись от своих коммунистических идеалов. Так что у Платова было неплохое настроение. Еще у спаниеля Тиши, что лежал у ног хозяина. Толик Збарский опустил руку и почесывал Тишу за ушами.

— Поесть-то успела, собачина? — громко спросил Платов.

— Тиша всегда успеет, — хмуро ответил Збарский. — При любой власти.

— Пока хозяин на свободе, — подхватил кто-то из сидящих на подоконнике.

— Ну и шутки у вас, парни, — буркнул Забелин, помощник генерального, и встряхнул хохолком, похожим на рыбий плавник.

Главбух Остроумов его поддержал. Они сидели рядом, на одном стуле, оба в мальчиковых костюмах с хлястиком…

— А где Феликс Евгеньевич? — спросили с неугомонного подоконника. — Неужели в Выборг уже свалил? Ближе к границе?

После того как Феликс оставил должность генерального директора, отношение к нему коллектива стало заметно демократичней.

— Феликс Евгеньевич в городе. Подъедет позже, — сухо пояснил Рафинад и постучал карандашом по столу: — Вернемся ко второму вопросу… Кстати, Инга Михайловна, раз уж вы вернулись на фирму…

— Так это из-за меня в кабинете такая долгая пауза? — прервала Инга.

— Нет, мы слушали выступление коменданта города. Поэтому все сюда и собрались, — Остроумов утер платком лоб. — Это и был наш первый вопрос.

— И как вы относитесь к первому вопросу? — не унималась Инга.

— Бороться и умереть! — иронично воскликнула секретарь Зинаида и салютом вскинула бледный кулачок.

Тиша поднял пепельную мордаху и коротко тявкнул, чем вызвал общий смех.

Юрисконсульт Ревунова, пользуясь ситуацией, отыскала взглядом сына Фиму и спросила: погасил он фитиль в газовой колонке или забыл, как вчера?

— Галина Кузьминична, ай-яй-яй… Всему миру фитиль подожгли, а вы с газовой колонкой, — не удержался Платов.

— Мой мир, Виктор Степанович, — это моя газовая колонка, — Ревунова вертела в руках сигарету.

— Осторожней в выражениях, — ухмыльнулся Платов. — Аполитичность — тоже позиция, Галина Кузьминична. Придет новая власть и сменит календарь девяносто первого года — на тридцать седьмой. По декрету, по просьбе трудящихся.

Рафинад вновь постучал карандашом о стол.

«Осунулся, похудел, — подумала Инга. — Конечно, не спал ночь. Наверно, и я выгляжу не лучшим образом… Или он просто испуган?! Да, да, он испуган и нервничает, — сердце Инги затаилось. — Неужели все это йе игра… он, Рафаил, и вправду ее муж, самый близкий и родной человек?!»

Она не принимала свое замужество — да какое, к черту, замужество? Отношения, — они ведь не регистрировались, у них не было свадьбы, они не носили колец, — она принимала их отношения как игру, как овладевшую ими блажь. Оказывается, Рафаил и вправду ей дорог, без всякой свадьбы, без отметки в паспорте. И отношения эти есть не что иное, как истинное слияние душ… Предчувствие рока, витавшего над Рафаилом, желание Инги отвести этот рок, что толкнуло когда-то Ингу навстречу Рафаилу, со временем сгладилось, исчезло, обнажив постоянное влечение. А сейчас она поняла, что любит этого сероглазого, светловолосого мужчину. И хочет ему помочь. Хочет как-то скрыть от чужих взглядов его испуг и растерянность. А может быть, ей одной кажется, что он подавлен?! Только перешагнув черту особой близости, видя уплывающие в ночной сутеми глаза, слыша сдавленные стоны высокого блаженства, можно быть уверенным, что видишь то, что не видят другие. Дай Бог, чтобы это было так, чтобы никто, кроме нее, не заметил его испуг и растерянность…