Михаил Рицнер - Гудбай, Россия

— А что так, Михаил Самуилович? — спросил «хозяин» области, оторвавшись от чтения какой-то бумаги.

На хозяина он вообще-то похож не был, лицо было интеллигентным, взгляд не «свирепым», волосы уже начали покидать его умную голову, голос приятный, а главное, почему-то не «тыкает».

— Ну какой из меня главный врач, Лев Борисович, да еще недостроенной больницы? Судите сами, мой врачебный стаж четыре года, психиатром ни дня не работал, кандидатская по биологической психиатрии, больниц не строил, как написать приказ о приеме человека на работу, я не знаю, о финансировании понятия не имею. Да и откуда врачи-психиатры возьмутся?

— Я все понимаю, не горячитесь. Мне тоже пришлось недавно стать тут первым секретарем, а я металлург, окончил Московский институт стали и сплавов, работал начальником цеха на заводе «Амурсталь». Учусь! И вы научитесь, парень с головой, и мы все будем помогать. Если до меня дошел и не согласился, то характер, похоже, отцовский. Мне говорили, что он «крепкий орешек». Кроме того, до открытия больницы еще есть время.

Хозяин кабинета говорил не торопясь, несколько монотонно и глядя в глаза. Взяв небольшую паузу, он нажал на одну из множества кнопок на своем столе и сказал:

— Пригласите Михаила Ароновича.

Действительно, Лев Борисович недавно занял свое кресло и, по-видимому, не чувствовал себя комфортно в нем. Власть хоть и сравнивают с наркотиком, но это верно только тогда, когда получаешь удовольствие от ее наличия. Наркоманом от власти он еще определенно не был, не успел им стать.

— Вы вспомнили моего отца, — торопливо вставил я, — а он частенько мне говорил: «Учись, сынок. Хорошо будешь учиться — будешь врачом. А плохо будешь учиться — станешь главным врачом». Выходит, доучился я до главного врача?

— Помнится мне, что это народная шутка. Но у нас тут дело серьезное. Сейчас самое время, Михаил Самуилович, перейти к вашим предложениям или просьбам, — перевел первый секретарь разговор в деловое русло. — Михаил Аронович, помогайте убедить своего племянника, — добавил он, когда дядя Миша Брен вошел в кабинет. Тут я понял, что меня «обложили» со всех сторон, как на охоте.

Дядя Миша был младшим братом моей мамы. Он был симпатичным брюнетом с умными глазами. По окончании педагогического института его привлекли к партийной работе, где он и застрял надолго. В силу своей интеллигентности и деликатности, честности и неумения хамить он никак не подходил для партийной карьеры. У нас с ним были очень различающиеся взгляды на социализм, роль партии и сам режим власти в стране. Терпеливо выслушивая мою брутальную критику «его партии», он с надеждой говорил о будущем преобразовании страны. Меня эти его надежды еще более заводили, однако наши споры не портили личных отношений. В обкоме партии он заведовал организационным отделом, а закончил свою карьеру председателем народного контроля в одном из районов ЕАО. После выхода на пенсию дядя Миша вслед за детьми уехал в Израиль, где и скончался после тяжелой болезни.

— Проблем и просьб будет немало. Во-первых, административные обязанности не должны мешать мне заниматься лечебной работой. Например, я хотел бы быть уверенным, что с 8 до 12 часов дня я буду свободен от любых заседаний в облздравотделе и других инстанциях. Во-вторых, мне нужно поехать в командировку и посмотреть три-четыре лучшие больницы страны, где можно будет познакомиться как с организацией психиатрической службы, так и с работой главного врача. В-третьих, без ключей от 10–15 квартир для приглашенных врачей больница не откроется. И это только первое, что приходит мне в голову.

— Ну, это уже речь не врача, а главного врача, — оживился хозяин кабинета. — Товарищи Бокор и Вергилес об этом позаботятся, они проведут эти и другие вопросы решением облисполкома, а мы утвердим вашу кандидатуру здесь. Беритесь за дело, Михаил Самуилович, не боги горшки обжигают.

— Оставьте нас, товарищи, на пару минут, — обратился Лев Борисович к присутствующим.

Мой дядя Миша ничего не сказал на той встрече, но его молчаливое присутствие добавляло «очки» в их пользу. Умели здесь разыгрывать такие «мизансцены». После того как мы остались одни, Л. Б. заговорил о здоровье своей мамы, которую он попросил проконсультировать. Деликатность Льва Борисовича была приятным открытием для меня в первую же встречу, равно как и в последующие.

После этой встречи я не мог быстро успокоиться. Я опасался, что меня заставят вступить в партию, чтобы потом держать «на крючке», боялся, не поглотит ли меня административная работа, не будет ли она мне мешать заниматься наукой, без которой я уже не мог себе представить свой рабочий день, ну и многое другое. Обсудив эти вопросы с отцом и дядей Мишей, я получил их полную поддержку.