Михаил Рицнер - Гудбай, Россия

В конце ноября профессор Коган предложил список тем для доклада на конференции курсантов. Мне приглянулась тема по математическому прогнозированию исхода инсульта. Просидев пару недель в библиотеке, я погрузился в идеи и методы, опубликованные в этой области, и сделал доклад. После доклада Ом Григорьевич предложил мне сделать подобную работу по прогнозированию обострения поясничного остеохондроза. Несколько лет спустя я показал ему результаты такого исследования, которые он одобрил. Статья была опубликована в Журнале невропатологии и психиатрии имени С. С. Корсакова (1978). Эта работа положила начало моему интересу к математическому прогнозированию возникновения и течения заболеваний.

С середины декабря мы с Изабеллой Шмидт начали многолетние исследования по теме «Роль генетических факторов в генезе остеохондроза позвоночника». Полученные результаты подтверждали роль генетической предрасположенности в развитии синдромов остеохондроза. Параллельно мы обсуждали мою кандидатскую диссертацию до и после моих поездок в Томск.

Среди курсантов мне особенно запомнилась Марина Снигур . Она была отличницей и редко участвовала в вечеринках, проявляя ко мне сдержанный интерес. Марина приехала из города Спасск-Дальний, что недалеко от Владивостока. Пару последних недель курса мы интенсивно готовились к экзамену. Все волновались, страсти накалялись. В день экзамена меня, Марину и еще двух курсантов от него освободили. Позднее Марина участвовала в нашем с Изабеллой исследовании, и мы опубликовали совместную статью.

Выпускная вечеринка была шумной. Получив заветные удостоверения, все довольные разъехались по своим домам.

Вернувшись домой, я стремился применить полученные знания. Мне поручили консультировать нейрохирургическое отделение. Это было самое ответственное отделение для невропатолога. Число нейротравм среди обратившихся в больницу росло, больные были тяжелые. Основной вопрос, который задают невропатологу хирурги: «Где или с какой стороны делать трепанацию черепа?» Нынешних нейродиагностических методов, таких как позитронная эмиссионная томография (PET), магнитный резонанс (MRI), компьютерная томография (СТ), еще не было. Невропатолог в 70-е годы располагал лишь молоточком и знаниями симптомов поражения нервной системы. В результате травм образовывались внутричерепные гематомы — патология, которая может угрожать жизни пациента. Возникновение гематомы (кровоизлияния) часто требует срочной операции. Но с какой стороны головного мозга гематома? Если невропатолог ошибется и «дырку» сделают не с той стороны, то об этом вся больница будет знать через пару часов. А если «угадает» — то честь ему и хвала! Такая быстрая верификация диагноза — залог совершенствования знаний и диагностической техники врача, если он обучаем. У меня были и «проколы», но с накоплением опыта успехи стали превалировать.

Мне запомнился один пациент, 47 лет. Он упал с лошади и поступил в больницу не сразу, а через пару дней. При осмотре я нашел микропризнаки, указывающие на субдуральную гематому справа. Нейрохирурги с операцией не спешили. Но через три дня больной стал терять сознание и симптомы гематомы усилились. На операции нашли субдуральную гематому, которая давила на правое полушарие в теменной области. Гематому удалили, и пациент был выписан домой. Этот случай был бы «типичным», но через семь дней состояние этого пациента вновь ухудшилось. Он потерял сознание без особых очаговых симптомов. Я оказался в центре консилиума и предложил поискать вторую гематому, но с другой стороны — слева. В это мало кто верил, но состояние больного ухудшалось. Повторная трепанация черепа была сделана с другой стороны, и она спасла ему жизнь. Через 10 дней он был выписан домой и больше в больницу не поступал. После этого случая я был обречен консультировать нейрохирургию еще почти три года, то есть до окончания моей работы в этой больнице.

В неврологическом отделении у меня, как и у любого врача, были больные, которых я курировал. Чаще других это были пожилые пациенты с инсультом или кровоизлиянием в головной мозг, с синдромами остеохондроза позвоночника («радикулитом») и рассеянным склерозом. Много проблем мне создавали и опухоли головного мозга. Каждый такой случай — приговор пациенту, если опухоль не распознать как можно раньше. В таком случае можно попытаться ее убрать, если это вообще возможно. Постепенно я научился распознавать и лечить неврологические расстройства не хуже старших врачей, видеть динамику в состоянии больных, не только назначать дополнительные лекарства, но и прекращать те, которые уже сделали свою «работу». Все это наполняет голову молодого врача постепенно! Вначале мне не хватало терпения выслушать все, что пациенты стремились рассказать. Хотелось быстро помочь им и порадоваться результатам своей работы. Увы, пришлось научиться терпению, видеть проявления болезни и процесс лечения такими, каковы они были в действительности. Пациенты относились ко мне все с большим доверием, делились своими ощущениями и проблемами, чем помогали мне делать свою работу. Постепенно имидж «молодого врача» трансформировался в «опытного доктора». После семи лет работы меня аттестовали как «невропатолога первой категории» (для высшей категории надо было иметь 10-летний стаж работы). Я не могу сказать, что работа невропатолога мне очень нравилась, но я ее освоил. Во многих случаях научные знания и опыт врача не очень влияют на течение болезни и излечение пациента.